Франсуа Вийон

Затем, ни Франсуа, ни ЖануПердье, хоть с ними и знаком,Я ничего дарить не стану,На гроб земли не брошу ком!Их злобным, лживым языкомПеред епископом из БуржаЯ выстанлен был дураком —Нет в мире униженья хуже!Я книги Тайлевана взял,Искусство поваров постиг,С усердием рецепт искал,

Как мне сварить такой язык.Но только маг Макэр, кто вмигХоть черта превратит в жаркое,Мне вычитал из черных книгИ средство передал такое…[308]

Эти стихи толковали вкривь и вкось. Какое преступление чуть было не привело поэта на костер? Каково участие в этом деле Пердье? Почему речь идет о Бурже? Но явно эта история и привела к тому, что в результате явилась на свет «Баллада о том, как варить языки клеветников».

В горячем соусе с приправой мышьяка,В помоях сальных с падалью червивой…Да сварят языки клеветников![309]

ПОСЛЕДНИЕ НАМЕРЕНИЯ

Как и положено, в завещании, надлежащим образом оглашенном перед свидетелями, Вийон распорядился и своим имуществом, и своими творениями. Теперь он желает подняться из низов общества.

Прежде всего он поручает нотариусу привести все дела в порядок. Его выбор падает на одного из тех, кого он никогда не видел, но чья компетенция соответствует тому представлению, которое складывается отныне у Вийона о себе самом. Жан де Кале — толкователь светских завещаний. Прежде чем поразвлечься скучным перечнем услуг, которыми нотариус зарабатывает себе на жизнь, Вийон уточняет, что его выбор означает следующее: он больше не клирик. Бедный школяр хочет видеть себя светским человеком. Не из-за епископа ли Орлеанского принял он это решение?

Затем, чтобы меня узналНотариус Калэ (чей домЯ тридцать лет не посещалИ с коим вовсе незнаком),Все завещанье целикомЕму оставлю на расправу:Коль что неясным будет в нем, Он объяснять получит право.

И обо всем судить, рядить,Все проверять, сопоставлять,Соединять или дробить,Приписывать иль сокращать,А если не учен писать,То каждую строку моюК добру иль к худу толковать, —На все согласие даю[310].

Он еще вернется к этому нотариусу из Шатле, коему специально поручено заниматься завещаниями писцов.

На какое-то время вновь проявляет себя набожность. Не упоминая о чистилище, Вийон думает о душах, которые еще ждут Искупления. Но сатира не уступает своих прав, и поэт вперемешку помещает в это чистилище всех, кого ненавидит: хамов и судей. Они жили ради общественных интересов; именно поэтому они и мучаются в преисподней. Обращаясь к образу святого Доминика, признанного отца Инквизиции, Вийон вновь нарушает завещательный слог: Инквизиция — это то, чего пока боятся светские судьи и грешные братья во Христе — ненавистные соперники светских властей.

Сей скорбный дар — для мертвецов,Чтоб рыцарь и скупой монах,Владельцы замков и дворцов Узнали, как, живым на страх,Свирепый ветер сушит прахИ моет кости дождь унылыйТех, кто не сгинул на кострах, —Прости их. Боже, и помилуй![311]

Очередь дошла и до похорон. Намеки трудны для понимания. Погребение в Сент-Авуа — просто шутка: у монахинь Сент-Авуа часовенка помещается на первом этаже дома, и полом им служит земля. Большая каланча — из стекла, а четыре кругляша у звонарей — это камни, как те, которые бросали некогда в первого мученика.

Смысл раскрывается здесь только через нюансы, ибо добрый буржуа, предчувствующий близкую смерть, не станет входить во все детали колокольного звона, свечей и черных накидок, расшитых серебром. «Пусть его сопровождает долгий колокольный звон», — говорит тот, кто знает, что колокольный звон означает процветание. «И двенадцать фунтов воска для четырех свечей, каждая по три фунта», — уточняет он.