Фридрих II и его интеллектуальный мир

Перед нами мир, доступный познанию астролога, созданный и существующий для человека, действующий по аналогии с работой человеческого тела и души. Михаил Скот был знаком с учением о душе мира, разработанным в XII веке Шартрской школой, с психологией Аристотеля и Авиценны. Он знает, что душа человека аналогична душе мира, что она призвана давать суждения о небесных знамениях, «познавая силу души и естественную комплекцию небесных тел» и сравнивая их с душой человека и с делами земными[809]. Астролог вообще должен много читать обо всем, что касается естественных наук, и, в частности, прилежно заниматься наукой о душе и связанной с ней этикой. Только тогда он, глядя на планеты и небосвод, поймет, что вся эта красота создана и устроена для воспитания души человека, обязанного избегать пороков и стремиться к благу[810]. Это рассказывается в главе с дидактической точки зрения одной из самых важных, посвященной общественной роли астролога, его образу жизни и моральным качествам. Этот частный сюжет, в свою очередь, подводит нас к большой теме природы человека и его достоинства.

<strong>13. Микрокосмос</strong>

Пролог к «Мельфийским конституциям», уже обсуждавшийся в связи с различными философскими проблемами, представлял светское государство, власть князей как следствие грехопадения Адама и Евы. В этом Фридрих II следовал традиционному учению, восходившему к Августину и неразрывно связанному с христианской антропологией в целом.

В центре размышлений законодателя стоит образ человека. Он сумел в удивительно лаконичной форме воплотить суть библейского учения о достоинстве человека, изложенного в Книге Бытия и в Псалтири, осмыслявшегося на протяжении столетий. Созданный из праха, но все же образ Божий, он лишь чуть ниже ангелов (Пс. 8:6). Человек в руках Бога, словно глина в руке гончара, говорит Исайя (Ис. 45:9), в этом он просто принадлежит миру вещей. Но его душа «вдохнута» в Адама, дуновение Божие присутствует в нем, тем самым изымая его из ряда вещей, делая участником равноправного диалога с Богом[811]. История падшего человека, наследника Адама — всемирная драма, в которой царский сын терпит неподобающий своему сану позор[812]. Подобно тому, как вочеловечение Бога было средством «врачевания», средневековый государь призван «отдать отчет за вверенные ему владения», «заботиться о правосудии и создавать законы». Светский государь одновременно слуга и отец правосудия. Его задача — восстановить в человеке тот божественный образ, который был помрачен последствиями греха.

Можно подумать, что в этом христианском толковании места человека в мире и роли монарха нет ничего оригинального для Средневековья[813]. Разве на много веков раньше, в «Салической правде», Меровинги не ссылались на свою христианскую миссию, когда решили записать правовые нормы франков и тем превратить обычай в закон? Однако интеллектуальный климат Европы XIII века несравним с ситуацией VI–VIII веков. И даже лаконичный, но идеологически важный и очень насыщенный идеями текст пролога «Мельфийских конституций» свидетельствует об этом. Использование научной лексики было, несомненно, следствием присутствия среди правящей элиты крупных ученых, оно было интеллектуальным и политическим манифестом. Наука и право были делом единого, скорее всего довольно узкого, хотя и открытого для внешних контактов круга людей, сформировавшегося вокруг императора. Но о науке чуть позже. Вернемся к «Мельфийским конституциям» и достоинству человека.

Статьи II 32 и II 33 отменяют на территории Сицилийского королевства традиционный для средневековой Европы божий суд, т. е. поединки, дожившие до начала XX века в форме дуэлей (duellum). Рациональное мышление законодателя было возмущено тем, что это «гадание», противоречащее природе, общему праву и принципам справедливости, до сих пор имеет правовую силу среди «франков» (т. е. жителей Западной Европы)[814]. Вместо поединка в качестве процедуры судебного разбирательства предлагался сословный институт свидетельства: для обвинения одного графа необходимо было свидетельство двух графов, или четырех баронов, или восьми рыцарей, или шестнадцати горожан; последние ко всему прочему должны были обладать «доброй репутацией»; виллан, естественно, не имел права свидетельствовать даже против простого рыцаря, не говоря уж о более знатном человеке. Законодательство Фридриха II, во многом опираясь на ассизы норманнских королей Сицилии, было направлено на замыкание рыцарского сословия и утверждение его привилегий[815]. Однако «Мельфийские конституции» не раз повторяют, что пользоваться своими привилегиями, прежде всего судебными и правом ношения оружия, знатные люди могут «до тех пор, пока живут как подобает рыцарю», «кто в должной мере несет бремя и блюдет честь рыцарского достоинства»[816].