Фридрих II и его интеллектуальный мир

Был ли вопрос о душе задан Фридрихом II, что называется, наобум? Был ли это вопрос дилетанта или человека, чувствительного к философским новинкам, к интеллектуальной «злобе дня»? Был ли в его распоряжении материал, который мог бы побудить его интересоваться этой философской проблемой систематически? Хотелось ли ему действительно прояснить для себя позиции Аристотеля и Александра Афродисийского? Такой материал при дворе был. Более того, есть вероятность, что Фридрих II сам читал комментарии Аверроэса. Его обвиняли даже в том, что он приютил у себя его сыновей, в частности Абу Мухаммада Аблаллаха[216].

«Сицилийские вопросы» свидетельствуют о живом интересе императора и его окружения к основным философским проблемам своего времени. Этот интерес родился не из слухов об интеллектуальных новинках, а из размышлений и дискуссий, из знания некоторых конкретных текстов, в первую очередь Аристотеля и его комментаторов. Не следует сбрасывать со счетов и резкую критику ибн Сабина — она не лишена основательности. В дошедшей до нас форме вопросы свидетельствуют о довольно поверхностном знакомстве с «Категориями» и «Метафизикой», несмотря на то что они уже в XII веке были доступны на латинском языке.

Не будем забывать, что мы анализировали не постулаты, а именно вопросы, отразившие для нас атмосферу при дворе. Даже в арабском одеянии они напомнили нам систему схоластического университетского преподавания, основанного на quaestio disputata, дискуссии по заданной проблеме. По сравнению с методами XII века новшество состояло в том, что отошел на второй план один элемент — текст — и ему на смену пришел другой — диспут с участием учеников и профессора. Вопрос, quaestio, возникал из необходимости согласовать авторитеты, задачи вполне традиционной. Но в диспутах эти последние приводились как аргументы для решения вопроса самими участниками спора, хотя окончательное решение всегда оставалось за профессором. Quaestiones disputatae в «Суммах» Фомы Аквинского — это пример уже развитого, всеми принятого жанра[217]. Точно так же обсуждение философских проблем в переписке с арабскими мыслителями еще не означает, что Фридрих II придерживался тех позиций, которые обсуждал, и что его мировоззрение было антихристианским.

<strong>5. Свои и чужие: иудеи, наука и большая политика</strong>

Многое об интеллектуальных интересах и мировоззрении Фридриха II можно узнать из его диалога с иудеями[218]. Некоторое время в Сицилийском королевстве работали несколько евреев-переводчиков. Это не должно нас удивлять: начиная с XII века евреи помогали христианским переводчикам. Они владели двумя, а то и тремя языками, оказываясь «арабами по языку, иудеями по религии». В сицилийской еврейской общине не было типичной для других общин касты раввинов, поэтому книжность и культура в целом обладали здесь более широкой общественной основой. Это, однако, не влекло за собой ослабление главного объединяющего элемента — религиозного рвения[219]. Иудеи, как и представители других религиозных меньшинств, пользовались здесь определенной правовой автономией до конца XV века, когда им пришлось разделить печальную судьбу всех иудейских подданных Кастильской короны. Они жили в отдельных кварталах, но их к этому не принуждали: эти «джудекки» формировались относительно органично.

Штауфены, следуя традиции Отвилей, покровительствовали иудеям, впрочем, не сильно отличаясь в этом от других европейских монархов. В 1220 году взимаемые с них налоги, ранее предназначавшиеся Церкви, были перенаправлены в королевскую казну. Материальная заинтересованность не помешала Фридриху II упомянуть иудеев в не слишком достойном сообществе игроков в кости, жонглеров и блудниц во время заседания Великой курии в Мессине в 1221 году[220].

В XIII веке иудейские общины Южной Италии, кажется, не дали имен, значительных для истории идей. Переводчики и экзегеты, связанные с двором Фридриха II, все были приезжими, большинство — из состоятельных и образованных общин Прованса. Именно здесь, на юге Франции, еврейские ученые восприняли новаторский метод Маймонида, Аверроэса, библейскую экзегезу и астрологию Авраама ибн Эзры (Avempace у христианских писателей). Именно здесь еврейская философская традиция, прибыв из Испании, перестала быть уделом лишь богатейших евреев, знанием, передававшимся исключительно от учителя к ученику, она почти что вышла на улицы. Раввин Яаков Анатоли, о котором речь пойдет ниже, мог позволить себе прочитать серию философских проповедей в синагоге. Правда, и здесь две философии — еврейская и христианская — в XIII веке шли близкими, но не пересекавшимися путями. Евреев не допускали в латинские школы, а они сами мало интересовались схоластическими спорами, ведшимися по соседству с ними их христианскими коллегами, возможно, считая латинский аристотелизм недостаточно сформировавшимся[221].