Фридрих II и его интеллектуальный мир

Нас, однако, сейчас интересует не юридическая сторона конфликта и не реакция на него в международной политике, а то, о чем булла молчит: на протяжении многих лет Фридрих II обвинялся не только в нерадении к делам веры, но и в еретических воззрениях. Иннокентий IV вообще был человеком здравомыслящим, а в бытность свою кардиналом относился к императору довольно дружелюбно. Лишь новое положение главы христианского Запада, возможно, связанное с этим новое чувство ответственности заставили его резко изменить свое отношение. Но и кроме него в курии были влиятельные люди во главе с кардиналом Раньеро Капоччи из Витербо и памфлетисты, грозившие всем концом света. Между Римом и Великой курией шла война слухов и «фейков» один другого краше[212]. Если близкий францисканцам Григорий IX прислушивался к подобной мистике, Иннокентий IV выступал и в пропаганде скорее прагматиком. Неверие в важнейшие догматы, эпикуреизм императора — все это быстро стало частью сначала куриального, а потом и общеевропейского фольклора, расхожей монетой, отправившей уже давно покойного императора в дантовский ад (песнь Х, стих 119).

Неизвестно, занималась ли курия сознательно сбором компроматов. Но некоторые отрывочные данные, обстоятельства обращения текстов, обмолвки подсказывают, что врага хотелось знать в лицо. Слухи и фейки оседали в личных записках и дневниках кардиналов и их секретарей. Один из таких памятников — сборник частных и государственных писем и дневниковых записей Альберта Бехайма, доверенного человека Григория IX и яростного противника Штауфена. Здесь можно найти несколько пространных антифридриховских памфлетов, которые соседствуют с не слишком ортодоксальными астрологическими наблюдениями и магическими рецептами автора[213].

Если верить на слово «Сицилийским вопросам», Фридрих II — радикальный аверроист. Но такое толкование не берет в расчет основные проблемы схоластики XIII столетия. Вечность мира была в центре дискуссий на факультетах искусств и богословия Парижского университета, в которых спустя несколько десятилетий будут противостоять друг другу «христианский» аристотелизм Аквината и «аверроистский» аристотелизм Сигера Брабантского и других магистров искусств[214]. Важность и популярность проблемы в университетском мире резко возросла в связи с проникновением наследия Комментатора — Аверроэса. И мы уже видели, что у богословов, магистров искусств (их называли artistae) и «натурфилософов» могли быть общие источники в культурной жизни Сицилийского королевства: в лекциях, читавшихся в Неаполитанском университете, в переводах и оригинальных текстах, приходивших с Юга. Мы увидим тому еще немало подтверждений.

Интеллектуальный конфликт был напрямую связан с борьбой Империи и папства. Церковь прекрасно понимала опасность, которую несло отрицание Творения и даже сомнение на этот счет для христианской концепции мира и, как следствие, для политической идеологии. Именно поэтому вечность мира фигурирует в так называемых парижских запретах 1270 и 1277 годов. Именно поэтому с начала XIII века Церковь в разных формах запрещала комментирование аристотелевских натурфилософских сочинений, libri naturales. Подобно ибн Сабину, Фома Аквинский предлагал диалектическое, а не аподейктическое прочтение аристотелевской концепции вечности мира — ради спасения аристотелизма, отождествлявшегося для его поколения с самой философией[215]. Он вдохновлялся во многом «Путеводителем растерянных», с которым познакомился, возможно, еще во время пребывания в Неаполе.

Вопрос о бессмертии души, также активно обсуждавшийся и в арабской традиции, и, вслед за ней, в западнохристианской, был связан с именем крупнейшего древнего комментатора Аристотеля Александра Афродисийского, главы афинской перипатетической школы в 198–209 годах. Его комментарии и собственные сочинения стали, пожалуй, главным связующим звеном между Аристотелем и классической арабской наукой. Его сочинение «Об уме» (De intellectu) было переведено с арабского на латынь в XII веке Герардом Кремонским. В нем проводится разделение между пассивным и активным, действующим умом (intellectus passivus / intellectus agens). Первый принадлежит конкретному человеку и умирает вместе с ним. Второй существует независимо от человека и всякой материальной формы, он — божественен и бессмертен. Эта идея близка учению ибн Рушда о мировом разуме, и из обоих при желании можно было вывести отрицание бессмертия души. Эта видимая схожесть двух великих комментаторов Аристотеля по столь важному вопросу усиливалась тем, что ибн Рушд не раз цитировал Александра в своем Большом комментарии на «О душе», переведенном Михаилом Скотом и, скорее всего, доступном при дворе Фридриха II. Опасный «материализм» Александра, как и аверроизм, был предметом специальной критики схоластов XIII века.