Фридрих II и его интеллектуальный мир

Здесь выражена смелая интеллектуальная и религиозная позиция, в истории средневековой еврейской мысли встречающаяся так же редко, как и в христианской. Такое сотрудничество стало возможно, как мне кажется, благодаря посреднической и как бы «прикрывающей» роли Фридриха II. В 1240 году в Париже под председательством епископа Парижа Гильома Овернского и в присутствии королевы Бланки Кастильской, матери Людовика IX, прошел диспут между францисканцами и четырьмя иудейскими учеными, на котором евреям пришлось оправдывать Талмуд против обвинений в ереси по отношению к христианству. В результате многочисленные конфискованные экземпляры Талмуда были публично сожжены. Публичные иудео-христианские диспуты еще вовсе не свидетельствовали о взаимопонимании, напротив, в XIII веке напряженность и агрессивность полемики усилилась[229].

Анатоли с уважением отзывается о Скоте, скорее всего, он относился к нему как к своему покровителю и отчасти наставнику. Он последовательно цитирует его мнения, чаще всего не высказывая собственного суждения. Эта подчеркнутая объективность в передаче чужих мыслей для нас особенно ценна, она увеличивает наши шансы услышать реальные неслиянные голоса той эпохи[230]. Комментарии шотландского астролога на библейские пассажи (всего их двадцать один) очень кратки. «Стрекало» не было задумано как философский трактат, изложение в нем действительно не отличается стройной структурой — тем проще было включить в него в виде вкраплений идеи христианского мыслителя, которые, на самом деле, могли импонировать автору.

Возьмем в качестве примера изложение Книги Притчей Соломоновых: «Соверши дела твои вне дома, окончи их на поле твоем, и потом устрояй и дом твой» (23, 27). Анатоли понимает эту фразу как символическое разделение наук, где работа в поле означает изучение наук о природе, которое подготавливает к строительству дома — метафизики, науки о божественном, цели всякого познания. Михаил Скот предлагал этическое прочтение: работа в поле есть соблюдение правил поведения, далее, развивая в себе добрые качества, можно достичь мудрости. Нюансы двух толкований от нас не ускользнут: Анатоли настаивает, казалось бы, на чисто интеллектуальном аспекте философского пути человека, от физики к метафизике (т. е. буквально к «тому, что после физики»), в то время как Скот говорит о моральной готовности человека к научным занятиям. Однако Анатоли мысль христианского мыслителя должна была импонировать, поскольку отвечала его убеждению, что высшей мудростью для индивида является глубокое знание Торы[231].

Толкуя известный в экзегетике сон Иакова о лестнице в небеса (Быт. 28, 12), Анатоли ставит рядом толкования Маймонида и Скота. Для первого лестница символизирует, кажется, ступени пророческого прозрения; для второго — ступени познания, поскольку пророки иногда именно в снах и видениях узнают то, чего не знали раньше. Автор приходит к двоякому выводу, согласовывая оба авторитета, в общем-то не слишком расходящихся в этом вопросе: «Вполне вероятно, что в символе лестницы содержатся оба смысла, познание и пророчество»[232]. Михаил Скот был в целом оптимистом в познании природы, но он не сомневался, что божественное знание, приближение к познанию божества, могло быть даровано только святым и пророкам, и вполне серьезно относился к видениям и снам. У Анатоли он еще раз сравнивает обычное чувственное познание «извне» с ненормальным, пророческим познанием, «изнутри», когда разум «изливается» на воображение. Отсюда, считает Скот, тот страх, который испытывали ветхозаветные пророки в моменты прозрений[233]. В то же время Анатоли, как и многим его современникам среди христиан, импонировала идея построения иерархической схемы наук. Этот диалог между христианином и иудеем на тему видений, снов и пророчеств особенно интересен, поскольку в обеих религиях они имели огромное значение[234].