Фридрих II и его интеллектуальный мир

Двигательные органы были для такого наблюдения самым удобным материалом, и именно здесь Фридрих II отходит и от аристотелевского, и от ставшего уже в XII веке общепринятым финалистического представления о том, что органы созданы такими, какими мы их видим, для выполнения определенных функций[374]. В этом он видел решение одного из сложных вопросов, общих и для аристотелизма, и для христианства: как могли совершенная природа или всеблагой Творец создать одних для уничтожения других?

Обратим внимание на выражения natura intendens, natura providit, secundum naturam, naturaliter, a natura, постоянно встречающиеся на страницах «Книги об искусстве соколиной охоты». Действительно, это книга «о науке о природе (naturalis scientia), поскольку она показывает естественные свойства птиц (naturas avium manifestet)»[375]. Если бестиарий начинается с изображения Сотворения мира, где животные созерцают Творца, то в «Книге об искусстве соколиной охоты» Бог отсутствует вообще. Божий промысл полностью заменен промыслом природы. Только если сокольничий сможет приспособиться к природным привычкам сокола, его ждет успех — не молиться же! В устройстве птичьих лап «виден прекрасный порядок, созданный природой», mirabilis ordo. Природа научила птиц вить гнезда настолько совершенно, «что человеку вряд ли когда-нибудь удастся сделать лучше». Природа же толкает птиц к перелету (natura transeundi), к перемене климатов[376].

Картина мира, представленная в «Книге об искусстве соколиной охоты», не предусматривает активной роли Творца, он как бы выведен за рамки земного мира. Велик соблазн увидеть в этом «деизме» нечто необычное в истории средневекового сознания. Однако еще раз надо вспомнить, что за плечами Фридриха II стоят Аристотель, Салерно, возможно, даже Шартр. Во всех шартрских текстах, которые я в свое время включил в антологию, Бог, конечно, есть. Но вся суть работы шартрских философов состояла в том, чтобы связать Его всемогущество, мудрость и благость с земной и космической реальностью. В «Книжке о смешениях элементов» Урсона Салернского, написанной в конце XII века, Бог упоминается лишь в начале в качестве «верховного созидателя», causa causalissima, чьей властью первобытный хаос воплотился в устроенный мир[377]. Все дальнейшее развитие мира, вся множественность явлений космоса может быть объяснена физическими основаниями, qualitates и species elementorum. Вспомним также Пролог к «Мельфийским конституциям» и дискуссии вокруг Маймонида.

Бога действительно иногда как будто «не хватает» в этих новаторских текстах. Наука о природе в умах некоторых людей XII–XIII веков приобрела такую самостоятельность в рамках общечеловеческого знания, вооружилась столь развитым понятийным аппаратом, что в решении тех задач, которые она перед собой ставила, Бог оказывался лишь одним из действующих лиц. Его всемогущество, ранее объяснявшее все или почти все, отныне воспринималось как расписка в интеллектуальной беспомощности, если использовалось слишком прямолинейно, слишком часто. Природные явления требовали природных же объяснений[378]. Однако все эти мыслители вовсе не были деистами, как не был деистом ни Михаил Скот, ни Фридрих II. Они никогда не забывали, что постижение природных явлений ведет если не к познанию, то к созерцанию премудрости Творца[379].

Применение таких эпитетов, как Natura provida, было близко не только Урсону, но и современникам императора, например Роберту Гроссетесту, Петру Испанскому, Роджеру Бэкону. Передался он и окружению государя. Императорский конюший Джордано Руфо, написавший около 1250 года первый в Европе трактат об уходе за лошадьми, также восхищался мудростью природы, когда описывал, с большим мастерством натуралиста, животное, которому он посвятил свою жизнь[380]. Следующие страницы посвящены описанию заболеваний и их лечению. Небольшое сочинение Руфо, в отличие от громоздкой «Книги об искусстве соколиной охоты», пользовалось на Западе огромным успехом и было в скором времени переведено на несколько языков. Но обоих авторов, как верно отмечалось, несомненно, объединяет общий заинтересованный и в то же время по-своему антропоцентристский взгляд на животных[381].

Те же чувства легко обнаружить в «Истории животных», например когда Аристотель описывает устройство ласточкиного гнезда[382]. Античного мыслителя и христианского императора объединяла уверенность в совершенстве мироустройства, в том, что «Бог и природа ничего не делают всуе», что нет «ничего беспорядочного в том, что существует по природе и согласно с ней, так как природа — причина порядка для всех вещей»[383].

* * *