Фронтовое причастие. Люди и война

– Укронацики с нашими так не церемонятся, – присаживаясь на деревянную колоду, фыркнул Митя, но, поймав суровый взгляд Бати, стушевался.

– В этом мы и отличаемся… Вот скажи мне, что главное на войне?

– Победить, конечно.

Не прерывая работы, Батя принялся разъяснять новичку:

– Вот как в миру бывает. Поедет какой-нибудь удалец за тридевять земель в отпуск и давай там куролесить. Думает, что раз не видят друзья да близкие прегрешений, стало быть, можно дурака валять. А на фронте как? Взял позывной, так сказать новое имя принял, и как если бы иначе себя вести можно? Иначе, да не совсем. Стержень внутри тот же. По каким ценностям воспитан человек, такие и дела он творит. И с теми, кто живёт в «серой зоне», таким же образом всё обставлено.

Митя осклабился.

– Мудрёно ты говоришь, перевод требуется.

– А я тебе примерчики сейчас приведу, чтобы попроще тебе было уразуметь. В Солидаре шла эвакуация мирных жителей. Укропы «спалили» на квадрокоптере и начали артобстрел. Наши парни поснимали броники, надели их на детей. Итого – четверо ранены, два погибло, но из ребятишек никто не пострадал, всех вытащили, всех до единого спасли. И там же другой случай. На свой страх и риск жители спрятали нашего раненого бойца. Он заполз в их подъезд. Так они перевязали его, замыли следы крови по лестницам и прятали у себя под кроватью до подхода нашего подразделения.

На лице Мити заиграли желваки, брови сдвинулись.

– Принято. Спасибо за урок. В войне главное оставаться человеком.

Батя усмехнулся.

– То-то же. А то зачем, да почему? Думать надо, прежде чем спрашивать. Сам-то не глупый, оказывается. Быстро дошло, что чтобы не случилось нельзя человеческим принципам изменять…

Батя ещё что-то вещал, а Митя в мыслях уже был далеко: ему вспомнилось босоногое детство, когда он впервые от дедушки получил нагоняй за то, что с пацанами у соседа вишни воровал. Тогда ему было очень стыдно. Дедушка не ругал, нет. Он, в точности как Батя, «прожигал» тяжёлым взглядом и лишь сказал: «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

– И как я только мог это забыть? – пробормотал Митя.

– Что забыть? – переспросил Батя.

Он отмахнулся.

– Ничего. Это я так… Вдруг понял, что война пробуждает настоящее в человеке. Всё встаёт на свои места. Нет подмены понятий. Снова, как в детстве, чётко, ясно, что такое хорошо, а что такое плохо.

Батя перекрестился.

– Твоя правда. Побольше бы народу сейчас пробудилось.

Слово

Памятник архитектуры – железнодорожный вокзал видел на своём веку много встреч и много прощаний, и если бы это здание было человеком, а не каменной громадой из красного кирпича, то сегодня оно испытало бы глубокое смятение, пополнив свой старинный архив ещё одной разрывающей сердце сценой.

На прихваченном мартовским инеем перроне стояла группа похожих между собой людей: рослый седовласый военный с вещмешком, четверо детей, стройная молодая женщина и крепкий мужчина с армейской выправкой. Внуки и дочь застыли поражённые гром-новостью: пожилой доброволец перед отправкой на Донбасс пригласил их попрощаться. Сын, будучи посвящённым в планы отца немного ранее, держал взгляд ровным, хоть на душе человека, отдавшего полжизни службе в спецназе, скребли дикие кошки.

– Деда, ты, правда, уезжаешь? – жалобно пролопотал самый младший из присутствующих.

– Правда.

– На войну?

– Да.

– Боишься?

– А чего бояться? Пока мужчина в силах, он защитник. И если он не притворяется защитником, то его место сегодня там, где идёт битва за Отечество.

Мальчишка шмыгнул носом.

– А если тебя убьют?

– Я не ворон, всё равно триста лет жить не буду.

Послышались всхлипы белокурой внучки. Схватившись за косички, она горестно зачастила:

– А как же мы? Как же мы? Как?

К ней, глотая слёзы, присоединились сёстры.

– Как нам без тебя? Что нам теперь делать?

– Учиться и беречь. Каждый день учиться чему-то новому и беречь русские традиции, – дал наказ дедушка, оглядев поочередно всех внуков, и, задержав взгляд на сыне, добавил: – И пока меня нет, во всём прислушиваться к старшему мужчине, спрашивать у него совета.

Дочь покусывала губы, не решаясь высказаться. На лице мелькали обида, гнев, тревога. Едва сдерживаемые слёзы застелили глаза.

– Почему? Почему? – еле слышно выдавила она.

– Дочур, ну что ты как маленькая? Ты же меня знаешь… Помнишь как у Омар Хайяма? – и он процитировал:

«Бренность мира узрев, горевать погоди!Верь: недаром колотится сердце в груди.Не горюй о минувшем: что было – то сплыло.Не горюй о грядущем: туман впереди…»

– Горевать не будем. Будем молиться, – шёпотом пообещала дочь.

Для каждого у дедушки находилось слово. Слово, которое оттачивалось ошибками, вело всю жизнь, помогало на перепутье. Слово, которое и на склоне лет он не предал, ибо этому слову его учили с детства и отец, и дед.

Голос из динамиков провозгласил отправление поезда. Провожающие наперебой загалдели:

– Мы тебя любим! Береги себя! Возвращайся скорее!