Ганнибал: один против Рима

Мраморное море фактически было тихой заводью беспокойного Средиземноморья, приютом темных холмов над прозрачной водой, между раздираемыми борьбой Дарданеллами и цитаделью Византии. Отваживаясь отправляться в глубь территории, Ганнибал должен был слышать разговоры галатов, кельтских горцев, которые все еще были вооружены длинными щитами и палашами и воспевали отвагу, как бойи и инсубры в прежние времена. Римляне уже задумали покорить галатов. К тому же зависимый от них царь Пергама не ладил с Пруссием.

Как обычно, Ганнибал подготовил тайный выход из своего дома. Это был большой дом с шестью выходами, отличавшийся особыми удобствами. Выйдя через боковую дверь в кипарисовый сад, Ганнибал мог уйти через небольшую калитку в каменной стене, окружавшей сад. Место это было тихим, не привлекающим внимания. Впервые Ганнибал, кажется, не делал попыток поддерживать отношения с внешним миром. Кроме слуг Пруссия, посетителей у него, наверное, не было.

Вифинский царь хранил свою тайну. Однако наступило время, когда посланники маленького царства были вызваны в Рим, чтобы дать объяснения по поводу их разногласий с Пергамом, который был теперь другом Рима. И во время собрания на Форуме один из посланцев упомянул имя Ганнибала.

Вышло так, что Фламиний услышал это. Именно это имя не давало покоя людям, которые сейчас правили в Средиземноморье. С их первого появления в затерянных за Пиренеями землях до последних походов в Азию Ганнибал противостоял им.

Сообразительный Фламиний передал слова вифинца в сенат, чтобы их там обсудили. Что мог Ганнибал замышлять в Вифинии? По условиям мирного договора с Антиохом он должен был сдаться.

После дебатов сенат уполномочил Фламиния потребовать, чтобы Ганнибал был ему выдан.

Когда посланцы Вифинии возвратились домой, их сопровождал Фламиний с эскортом. Высадившись в Никомедии, они немедленно направились к Пруссию, который спешно призвал своих слуг и охранников, чтобы с честью принять гостя из Рима. Однако выдать Ганнибала Пруссий отказался. Он был варваром, а великий карфагенянин находился под защитой его гостеприимства. Никакие доводы Фламиния не смогли переубедить Пруссия.

— Если вы хотите забрать Ганнибала, — сказал он, — вы должны действовать сами.

Как только Фламиний удалился, Пруссий послал своих вооруженных охранников занять посты у всех входов дома в Либиссе.

Слуга, увидев их, сообщил Ганнибалу, что неизвестные вооруженные люди встали у входов. Ганнибал подошел к главному входу и узнал вифинских охранников. Повернувшись, он направился через комнаты к выходу в кипарисовый сад. За дверью ждала еще одна пара вооруженных людей.

Через мгновение Ганнибал вернулся в комнату для трапезы и попросил у собравшихся там слуг кубок вина.

— Пора, — сказал он, — положить конец нервному напряжению римлян, которые устали ждать смерти ненавистного им старика.

Вместе с вином он принял яд, который всегда держал при себе все последние годы.

— Фламиний, — сказал он, — вряд ли достойный потомок тех людей, кто предупредил Пирра о том, что ему приготовлен яд.

Так умер Ганнибал в 183 году до н. э.

За морем в том же году умер и Сципион Африканский, завещав похоронить его за пределами римской территории. «Так, — писал Ливий, — он стал добровольным изгнанником не только в дни своей жизни, но и после смерти».

Слово о Ганнибале

В трудах современных ученых до сих пор встречается римская интерпретация истории времен Ганнибала. Некоторые современные специалисты в области военно-морского дела проявляют интерес лишь к тому, каким образом римскому флоту удалось получить господство над Средиземным морем. Многие военные эксперты довольствуются теми описаниями сражений, которые приводятся латинскими историками, и не особенно задумываются над тем, как эти сражения могли происходить на самом деле. (К счастью, Ливий и его последователи достоверно описывают элементы военного искусства Ганнибала. Справедливости ради надо признать, что римляне все же сумели оказать сопротивление такому выдающемуся стратегу, а потом и одержать над ним победу.) Поскольку римские летописи в большинстве своем дошли до наших дней, а свидетельства карфагенян не сохранились, ученым пришлось полагаться на Ливия и Полибия, заочно признавая достоверность использованных ими материалов. Увы, молчание неспособно говорить за себя, и потому мы смотрим на Пунические войны глазами древних историков, писавших для римского юношества в эпоху Августа.

Однако, как это ни странно, в римских летописях того периода прослеживается любопытный комплекс вины. Во времена Ганнибала римляне едва ли испытывали угрызения совести — любая победа тогда служила доказательством доброй воли богов войны и соответственно придавала уверенность. Даже мораль стоиков редко занимала мысли римлян. Вергилий с восхищением писал, что миссией его народа было «parcere subjectis et debellare superbs» («щадить покорившихся и усмирять горделивых»), не задумываясь, что не слишком много доблести в том, чтобы властвовать над теми, кто подчинился, и уничтожать тех, кто роптал.