Газета Завтра 266 (1 1999)

Политика режима Кучмы за минувший год стала еще более антироссийской. Но через два месяца после утверждения Кучмой пронатовской программы, то есть 25 декабря 98-го, Селезнев и Горячева без широкой огласки вносят в Госдуму вопрос о ратификации ельцинско-кучмовского договора. Наш комитет тут же предлагает проект постановления с отклонением ратификации. Но появляется новый проект, на котором — в нарушение регламента — не было никаких виз. Мы подготовили для депутатов перевод процитированной выше программы сотрудничества Украины с НАТО. Но нам его не разрешили распространить в зале. Мне с трибуны Госдумы не дали высказаться до конца. И в итоге депутаты от оппозиции клюнули на уговоры спикера Селезнева и проголосовали за анонимное постановление о ратификации договора. То есть прологосовали за отказ России от Крыма и Севастополя, за развязывание рук режиму Кучмы для истребления на Украине русского языка и для размещения натовских танков под Орлом и Белгородом.

Мне понятно, почему за антирусский и антироссийский договор отдали свои голоса депутаты-”яблочники” и независимый депутат Козырев. У них уже есть заслуги перед мировой демократией, и их новый вклад в натовский план “Дранг нах Остен” наверняка не останется незамеченным. Но какие тридцать сребреников могут получить депутаты от оппозиции, бездумно последовавшие вслед за высокопоставленными думскими коммунистами Селезневым и Горячевой?

Записал Николай АНИСИН

Святополк Гутман ГОРЕ ОТ ЗАДНЕГО УМА

ЭТОЙ НОЧЬЮ Грише снилась оторванная взрывом американской ракеты рука иракского мальчика, которую ему торжественно вручали в Спасо-Хаусе. А он не знал, как ее брать — вилкой, или запросто, пальцами. В конце концов презент обернули стодолларовыми купюрами и запихнули во внутренний карман его смокинга...

Затем, как это бывает только во сне, все сменилось, и Гриша опять стал маленьким, когда его отец был, как герой из книжки. Книжку написал известный педагог, и была она о той самой колонии, в которой вырос и его отец и в которой, с перерывом на войну, проработал воспитателем до самой пенсии. То есть вертухаем, как объяснили ему во дворе мальчишки, младшие братья воспитанников отца. Это было первое гадкое слово, ставшее первопричиной раздвоенности сознания Гриши, тогда и понятия не имевшего о таком слове, как “шизофрения”. Еще он не знал, что значит слово “опустить”, а когда ему преподали в этом деле наглядный урок, он понял, что в школу больше не вернется.

Пожилой психиатр, к которому отвели мальчика, тоже посоветовал сменить место учебы. Но в их районе ничего подходящего не было, и Гриша стал работать на почте, а по вечерам посещать школу рабочей молодежи. На работе и в школе, общаясь с относительно взрослыми людьми, Гриша до болезненности избегал всяких разговоров, которые во взрослой среде сопровождают всякий перекур и тем более выпивку. Особенно невыносимы были ему разбитные почтовые девицы, то и дело подкалывавшие его. Они заметили его слабое место и прилепили прозвище Белоснежка. Нет, его положительно не интересовали глупые девицы, которым так и суждено жить и состариться в этой провинции. Его захватила лихорадочная подготовка к экзаменам, во время которой он изводил себя до истощения. А еще он стал ходить в секцию бокса, чтобы впредь постоять за себя, если понадобится. Ему присвоили спортивный разряд, и кургузый пиджачок со значком стал вдруг выглядеть весомо.

Но с нервами продолжало что-то твориться. Навязчивые сны, в которых его раз за разом обижали дворовые мальчишки, заставляли Гришу избегать сна, читать до рассвета, а там обливать себя ледяной водой и топать на работу. В конце концов Гриша стал даже путать, что ему снится, а что — явь. Особенно мальчишки, они манили его и в ночной, и в дневной реальности — манили и вызывали жгучую ненависть.

Здесь сон снова сменился — он уже студент, живет в общаге и знает все слова, за которые по законам этой страны полагаются уголовные сроки: мужеложство, педофилия, растление... Спорт пришлось оставить. Тренер в институтской секции заметил, как Гриша смотрит на товарищей в душевой, и велел ему больше не приходить в зал.

Однажды его вызвали в первый отдел. Он даже и не знал, где такой находится, но ему разъяснили. А в маленькой комнатке с неприметной дверью маленький и неприметный человечек рассказал Грише, что в их учреждении тоже знают названия всех слов и статей, которые к ним полагаются. Так Гриша стал добровольным помощником у очень хороших людей, которых на самом деле не интересовало, какие анекдоты про Брежнева рассказываются в их общежитии и кто купил джинсы у фарцовщика. Его мучила двойственность и в отношении людей, которым он стал добровольно помогать: с одной стороны — это защита конституционного строя, с другой — он сексот, стукач. Стыдно, как будто взяли за одно место... А за что взяли?