Газета Завтра 268 (3 1999)

По привычке прийдя к святым местам, в толпе национальной элиты я заметил тогда знакомое лицо, узнал постаревшего одноклассника Сашу Корытова. В родной Вологде мы сидели на одной парте. Саша был светлым, помеченным Богом, как я теперь понимаю. Еще в школе играл в шахматы по норме кандидата в мастера. Учился основательно, по-мужски, четверки получал лишь за небрежность в оформлении. Закончил с серебром и единственный поступил в МИФИ — три девочки из класса с золотыми медалями не смогли попасть в московские вузы. Он не пил, вернее, не запивал. И потому, наверное, живя в Москве, впитал много ее: собрал гигантскую коллекцию джаза, перечитал самиздат, сочинял песни под гитару, лето проводил в яхт-клубе в Водниках.

Мы были дети послевоенные. Яд войны нас не отравил. Мы были совершенно отличны от тех, кто родился до войны. Разница была огромная, как между “Убей его” и “Не убий”. И вот у Саши Корытова этот мирный свет сиял особенно ярко. Одно меня в нем настораживало в школе и мешало задружиться — он льнул к диссидентам. Язвил насчет правительства, критиковал коммунизм. Я не то чтобы был его идейным противником, просто мне казалось, что все это было недостойно его, мелко. Чад кухонных споров, азартная ловля западных радиостанций, тот же самиздат — скучны были для меня. А Саша жил этим.

В партию, конечно, он не вступил, за ним, естественно, след из КГБ тянулся, потому большой карьеры в Дубне он не сделал. Но был крепким, уважаемым старшим научным сотрудником, заведующим каким-то отделом ядерных исследований. Романтик был от физики. Работал с упоением, с песнями. К женщинам подходил чисто функционально — в ранней молодости как к объекту для постельных игр, позднее экспериментально сожительствовал с одной-двумя. И лишь в сорок лет женился тоже на немолодой и ученой. Она успела ему родить дочку.

В Дубне у них была четырехкомнатная квартира. В приданое Саша взял дачу и машину. Дочка росла талантливая. В шесть лет освоила скрипку на уровне третьего класса. Надо сказать, что в Дубне музыка на высочайшем уровне. Есть даже международный конкурс, альтернативный им. Чайковского. Теперь я не понимаю, почему Саша не проникся тогда же семейной философией. Он ведь логик по природе и должен был понимать, что у него все имелось для счастья. А он еще хотел демократии. Хотел, чтобы “как на Западе”. Я еще в молодости побывал на Западе. Встретившись с Сашей, сморщился снисходительно, делясь впечатлениями. Сказал, что меня в уныние вогнала тамошняя жизнь. Саша со мной даже спорить не стал, как со слабоумным. На Западе был его Бог. Впрочем, понятие Бога не входило в систему духовного устройства Саши. Он презирал православных батюшек, будто комсомолец 30-х годов. Называл их не иначе, как попами. По-марксистски считал церковь опиумом, плясал рок-н-ролл под колокольный звон, в службе видел вековую дикость. Я не знаю, верил ли он в науку. Кажется, тоже нет. Его верой был Запад. Короче — демократия.

В последние годы мы редко виделись. Газету, где я работал, он в руки брать брезговал. Какое уж тут общение. Когда я упирался рогом в мондиализм, он часто и радостно ездил по Европе и Америке, тамошние его друзья возмещали приглашениями его былую невыездность. Какую-то научную программу вместе с американцами он готовил. Баксы у него тогда водились...

И вот вдруг нынешним летом я его увидел разевающим рот на Горбатом мосту. “Ельцина — в отставку!” Что-то вроде этого он кричал.

На этот раз он согласился заехать ко мне домой. Я думал, что ему будет неловко за его былое презрение к патриотам, к национальному, и старался не заговаривать об этом, переводил беседу на воспоминания ранней юности. Но он как бы забыл себя — западника, брезгливость свою по отношению к русскому забыл. А может быть, он как-то по-своему все это пережил и перемыслил, слил в нечто единое, непротиворечащее, и преобразился по законам строго научной своей логики. Тут уж я копаться не стал. Только сказал:

— Я поражен, Саша. Увидеть твою интеллигентную бородку рядом с щетинами горняков!.. Сон!..

И открылся вдруг в моем школьном друге примитивный, животный человек. Он сказал, ужасаясь чему-то:

— Я ведь челночил в последнее время, понимаешь!

В его ввалившихся глазах, изможденном взгляде было столько тоски, что всякие расспросы, исследования его стали бы бестактными. Тем более, что он сам охотно говорил: