Газета Завтра 268 (3 1999)

На эстрадных тусовках злые языки поговаривали, что в прыщавом отрочестве Эдик домогался мамочки. И она, зная о его тайной склонности, устроила этот брак с пожилой и хозяйственной дамой, с которой можно было ему и спать по ночам и становиться капризным обожаемым сыночком днями. Девушки, молодые сильные женщины интересовали его только как носители денег на его концерты и в ларьки за его компакт-дисками. Он сам оглуплял их своими песенками, а потом в батистовой ночной рубашке плакался мамочке про их дурость и приставания.

На кухне, на эстраде с электроплитами, мойкой, кондиционером и непригораемыми кастрюлями исполняла свою партию давняя служанка Бишкиной, пожилая, пьющая тетка, которая запросто обзывала хозяйку старой блудницей.

— Ку-ку, тетя Аня! — войдя в кухню, Эдик Барский скорчил улыбочку. Он знал, что служанка ненавидит его и побаивался.

Получив от презиравшей его тетки фужер и розеточку, Эдик убрался в гостиную. Кожаное кресло колебало и покачивало его, пока он позванивал серебряной ложечкой о хрусталь и о свои знаменитые зубы.

Бархатный белый пинчер лежал у его ног, засунутых в пушистые игривые шлепанцы.

Тишина стояла в квартире умопомрачительная, специально созданная при перепланировке — в контраст с грохотом и визгом репетиций и концертов.

Музыку в этой квартире держали на посылках, ее давно уже не слушали, а лишь прослушивали изредка — от сочинителей, чтобы потом пропеть ее, заработать на этом и опять заткнуть уши ватой.

Квартира представляла государство в государстве, имеющее раскидистую финансовую систему и даже маленькую армию охранников. Двадцать лет потребовалось лохматой матке-гусенице современной эстрады, чтобы отвоевать эту территорию у пошлых людишек. Все свои лучшие годы жизни Бишкина надрывалась, продавалась, скаредничала, распевая и распивая, скандаля и приплясывая. Наверно, такой бы славной разбитной чувихой она и в истории осталась, если бы не этот соблазн — поиметь мальчика в мужьях на старости лет и зачать от него. С этим последним скандалом публика стала отворачиваться от нее...

В то время, когда Эдик Барский пил йогурт в гостиной, а она, скрежеща зубами, поджидала гинеколога, к ней в сопровождении охранника проник один из множества предыдущих мужей, бывший администратор заштатной филармонии с плоским лицом и маленькими пузырьками водянистых, слегка косящих глаз. Он тяжело, с одышкой сел в кресло. Его бывшая любушка даже не потрудилась задернуть шторкой голые до пахов поднятые ноги. Она лишь проворчала:

— Ну чего пялишься? Что за дела?

— “Власта” сегодня обанкротилась.

— Что?! Ты убить меня хочешь? Пошел вон!

— Сама ты пошла, знаешь куда? Звони в прокуратуру. Кто там у тебя на крючке? Поднимай всех. Может, успеем еще свои деньги вытащить. Нужен всего час. Отмена санкции или еще что-нибудь. Обещай любую сумму.

— Издеваешься, гад?! Куда я могу пойти в таком виде? Сволочи! Анька, тащи мышьяк, или что там еще, чтобы — в момент! Все надоело.

И Бишкина зарыдала мужским голосом, закачались гири на отвесах, набатно ударили одна о другую.

Запоздало прибежал на вопли ее очаровательный супруг.

— Гоша, что случилось? — спросил он у бывшего мужа своей жены.

— Мелкая неприятность, Эдик! Всего на миллион баксов. Короче — “Власта” сгорела.

Эдик Барский сложился, как на шарнирах, присел и вывернулся с абрековским визгом.

— Я же говорил! Я предупреждал! Надо было в недвижимость вкладывать!

Он стучал кулаками по своим костлявым бокам, по голове, по стене, потом упал на колени, сложился в комок и затрясся.

Бывший муж брезгливо глядел на него. А Бишкина сама пыталась отстегнуть браслеты на щиколотках, но не могла дотянуться. Звонил телефон. Лаяла собака. На собаку орала из кухни служанка.

— Анька! — кричала ей Бишкина, биясь на медицинской постели, как большая рыба в сетях, — тащи нож! Тебе говорят — давай нож!

— Ты чего, дурища, надумала? — принеся из кухни тесак, но не показывая, пряча его за спину, подозрительно спросила служанка.

— Да не бойся, никого резать не собираюсь. Это вы меня режете без ножа. Давай!

Хромированной мясницкой секирой Бишкина стала кромсать капроновые шнуры. Вот наконец ноги беременной матроны с обрезками веревок перекинулись с постели на пол. Не выпуская ножа из рук, она пошагала по коврам, паласам через все пять комнат прямиком в туалет.

Не прошло и получаса, как она вышла оттуда, покачиваясь, держась за косяк, и уже причесанная.

Служанка первая догадалась обо всем.

— Опять, что ли, скинула?! Ну все! Теперь-то я уж точно уйду от тебя! К Родченке уйду. Или в “Балчуг” на кухню к крестнику. Не могу я больше с тобой.

Подол рубашки хозяйки был в крови. Хватаясь за живот, удерживая себя от болевых корчей, она тихо заговорила:

— Не вибрируй ты, ради Бога.

И, собравшись с силами, гаркнула:

— Эй, мужики, давай сюда! Хрен с ней, с “Властой”. Вызывай Цюрих по срочному! Пускай там сделают перевод на предъявителя. И потом поезжай (сказано было бывшему мужу) в Милан, закупишь шмоток, обуви. А ты (в сторону Эдика Барского) — из дома ни ногой. И по телефону ни слова никому. Раскрутим торговлишку на черный день...