Газета Завтра 281 (16 1999)

А время — точно быстрая птица. И вот уж промелькнуло красное лето, и пришла осень. Она была ветреной и дождливой, как никогда. Как-то я скучал в такой дождь один-одиношенек, и чтобы совсем не одичать — смотрел телевизор. В рамы постукивал ветер, по стеклам стекали дождинки, а на экране двигались чудеса. Я хотел в них поверить, но что-то мешало… Боже мой, неужели есть такая привольная и чудесная жизнь — эти белые длинные машины и молчаливые слуги в белых перчатках, эти томные дамы в длинных дворянских платьях… Боже мой, неужели? И чтобы совсем не расстроиться, я выключил телевизор. И сразу вошло в комнату прежнее — дождь и ветер. Рамы все так же постукивали, а дождь даже усилился. Я встал у окна и смотрел, как раскачивается дерево под окном, как падают с неба тугие струи воды. А потом вспомнил, как несколько лет назад, после таких же дождей, поднялась в Тоболе вода. Старики пророчили, что это к войне, но обошлось. Наверно, я бы долго еще стоял у окна и что-нибудь вспоминал, но ко мне постучали. Я быстро открыл дверь — на пороге стоял сосед и держал в руках большой кулек с красными помидорами. Поверх помидор лежала бутылка беленькой.

— Ясненько, Павел Иванович,— вырвалось у меня, и тот обиделся.

— Кому ясно, а нам, грешным, пасмурно. Прошел три метра, а смок, как лягушка.

— Ну что же — прошу в передний угол,— пригласил я его, но он и так вел себя по-хозяйски: достал у меня из шкафа глубокую тарелку и вывалил туда помидоры. Рядом с тарелкой поставил водку:

— Не возражаешь, что со своим припасом?

— Не возражаю…

— Вот и ладненько. А тебя попрошу — порежь хлеба, достань лучку, можно и соленых грибочков — и поступай в мое распоряжение.

— Что это за приказы?— вырвалось у меня, и голос у меня был, наверное, злой. Мне не понравились его уверенный тон и решительность, и то, как он смотрел на меня. Как будто он — командир, а я денщик-забулдыга. Правда, многие люди так со мной и обращаются. А почему — сам не знаю. Может, чувствуют, что характером слабоват. А гость уже открывал бутылку:

— Рюмки, полагаю, имеются. Можно и в стаканы…— и после этих слов я покорно отправился за стаканами. А он закинул ногу за ногу, повертел по сторонам глазами и стал меня поучать:

— Не понимаю, земляк. Ты у нас считаешься умником, а живешь по-сиротски. Ни ковров у тебя, ни сервантов. Тебе пособие надо по бедности. А всю жизнь зарплату давали и алиментов ты не платил и вроде не выпивал. Или как?

— А ты знаешь, сколько учителя получают?— ответил я вопросом на вопрос. Но он как не слышал меня и продолжал нотацию:

— Хоть бы газеты читал, просвещался. Там уже давно капитализм объявили, а ты мозгой не ворочаешь. Надо крутиться, милый мой, денежки вкладывать…

— А если их тю-тю?

— Тогда своруй что-нибудь, ха-ха. Нынче за это медаль дают.

— Спасибо, Павел Иванович. С завтрашнего дня пойду воровать…

— А ты не сердись. Мне и так нынче худо. Да и дождь, стервец, надоел. Прямо тоска…

— Сегодня дождь, а завтра, Бог даст, солнышко выйдет, порадует… Но если уж совсем худо, Павел Иванович, то позови обратно жену.

— Нет, милый, такой номерок не пройдет. Она мне детей не рожает. Кого уж — стала, как стиральная доска…

— Ты же видел, кого выбирал.

— Во-во, я согласен. Но было все по-другому…

— А как, Павел Иванович?

— А вот так, землячок. Она баба ядреная, полная, из-за грудей под собой землю не видела. А глаза, как озера… Ну и я соответствовал, ха-ха… Мы не были красивыми, но были молодыми. Давай выпьем по разу, а потом по другому,— он разлил по стаканам водку. Но пить совсем не хотелось. К тому же от стаканов поднялся запашок ацетона. Значит, водочка самопальная. И все же из уважения к гостю я пригубил. А тот выпил до дна и даже не поморщился. Потом разрезал напополам помидор и половинку с удовольствием проглотил.

— Значит, газеты не читаешь. А как к анекдотам? Все равно ведь мужик…

— Одна только видимость, Павел Иванович.

— Ну ладно, поверим, ха-ха… Значит, ушла жена от мужа и встречает соседку. И сразу той на ухо: "Знаешь, едва я вышла из дома,— раздался выстрел. Как ты думаешь — мой подлец застрелился?" Соседка расхохоталась: "Я думаю, он открыл бутылку шампанского…" Во-во, открыл. Ты почему не смеешься?— он постучал пальцами по столу. Нервно постучал, со значением. И такой же стал голос: сбивчивый, с придыханием.

— Я ведь шел к тебе за советом… Да-да, я не вру. Хотел у тебя исповедоваться, но язык мой поскакал, поскакал. Это от одиночества, да тебе не понять.

— Почему, Павел Иванович?

— А потому, что сижу, как в клетке, на пaру с котом. Но кот-то сердешный. Говорю ему — как, мол, здоровье, Маркиз? А он — хорошо, хозяин, нормальненько. Мышей я у тебя уже истребил, за хомяков берусь… Правда-правда, он у меня — боец. А спит, дурачок, со мной. Кот-то спит, а я — с боку на бок и курю до утра. Наверно, скоро помру. Чувствую я, понимаешь…

— Не сочиняйте, Павел Иванович.

— Что ты сказал?— мой гость хмыкнул и отставил стакан от себя. Потом посмотрел мне прямо в глаза, точно увидел впервые.