Газета Завтра 281 (16 1999)

— Значит, не веришь? Но скоро поверишь. Я такое вам устрою, ха-ха. Нет слов, одни буквы…— он засмеялся. Вместо глаз получились щелки. Его лицо, широкое и безбровое, напоминало тарелку. Вверху на тарелке росли рыжеватые волосы. Он их часто трогал, приглаживал, но они не подчинялись, торчали ежиком. Вот и сейчас он их успокоил ладонью, а потом рука соскользнула на стол, и пальцы забарабанили по скатертке:

— Тяжко мне, ясное море. Не дают ходу нашему брату, и в колхозе — облом. Четвертый год не получаю ни копейки. Вот и скажи мне — кто виноват?

— Чисто русский вопрос, Павел Иванович.

— Я и сам не немец, потому и страдаю. Иногда раздумаешься — жить неохота…

— Зачем так печально? Наверно, не те газеты читаешь. Да и работать надо, несмотря ни на что. Работа-матушка и спасет. Я — серьезно, Павел Иванович. Ты ж у нас и тракторист, и шофер, и на ферме работал. Неужели не найдешь себе дела?

— А я уж нашел. Думаю фермером стать. Да, решил…— мой гость выразительно замолчал. Глаза-щелки как бы застыли. И вдруг щеки дернулись — он схохотнул:

— Вот так, землячок! Похвалить меня надо бы, поддержать. Но у меня есть своя теория, да. Ты понимаешь…— он опять сделал паузу и посмотрел на меня в упор.— Ты понимаешь, да… Я не хочу фермерить, как Робинзон Крузо.

Я кашлянул, как бы прерывая его, потому что как бывший учитель не могу слышать, как коверкают и терзают родной наш язык. А он ведь так и сказал, "фермерить" — и я не сдержался. Но он не заметил моего раздражения и продолжал:

— Это же смешно, землячок. Посадил Робинзон Крузо одно зернышко и покорно ждет, когда из него вырастет три. А что у нас? А мы берем теленка, к примеру, и два года ждем, когда из него вырастает корова. А от этой коровы — снова телок. Но ведь снова два года прошло. Ты уловил арифметику? Ну, конечно, дело нехитрое. Раз-два — и жизнь пролетела. Что скажешь на это?

— Терпеньем запасайся, Павел Иванович!

— Не терпеньем, а кредитом. Я думаю получить хороший кредит и нанять двух работников… Хотя нет — лучше, наверное, трех…

— Лучше четырех.

Он вздрогнул и передернул лицо.

— Значит, не веришь мне? Издеваешься…

— Верю, верю, но как ты добьешься кредита?

Он приподнял голову и распрямил спину. А глазки опять изучали меня.

— Значит, как я добьюсь?.. Ты никогда не узнаешь,— он налил себе в стакан почти до краев и меланхолично выпил. Водка совсем не оживила его. На лице у моего гостя ничего не дрогнуло, не отразилось. И дальше наш разговор не пошел. Да и он точно забыл про меня. Больше того — гость мой пододвинул свой стул к окну и стал смотреть на дождь. Я последовал его примеру и тоже засмотрелся на то, как по стеклам бегут быстрые, игривые струйки. А снаружи все так же беспокойно постукивал ставень. В этих звуках был какой-то смысл или значенье. Но это, наверное, чепуха. Если захочешь, во всем можно увидеть какой-нибудь смысл. Наконец, мой гость оторвался от окна:

— Ну хорошо. Погостили и домой надо, да. Засиделся я, но у тебя что-то невесело. Правда, и у меня там — тоска…

Потом он попрощался по руке и вышел. Дверь громко хлопнула, точно ударили по стене. И сразу залаяла чья-то собака. Лай был глухой, отдаленный, точно бы где-то высоко, на луне… А через три дня я уехал в город. Меня ждали там срочные больничные дела. И скоро мне сделали тяжелую и роковую операцию. Хирург потрошил меня два часа подряд, и все это время в глаза мне смотрела та старая дама с косой. Но обошлось. Зато жизнь разломилась надвое, как слоеный пирог. И сразу все мое прошлое стало мелким, почти ничтожным, а самым главным стали лекарства, уколы и разговоры об этом, только об этом. Даже новогодние праздники я провел в больничной палате. Зато в те дни получил много писем и разных открыток. Мне написали мои бывшие ученики и знакомые учителя, прислал открытку и директор школы, в которой я когда-то работал. Написал мне даже мой дорогой сосед Павел Иванович. И письмо было хорошее, длинное, правда, чуть-чуть грустноватое. Он писал мне, что я должен наплевать на врачей и забыть про болезни. А самое главное — побыстрее приехать домой, и что он ждет меня, как брата родного. Так и написал — как брата!.. И еще он написал, что “фермерить” ему — не судьба, что в кредите ему отказали. Да оно, мол, и к лучшему — все равно бы задушили налоги. А в самом конце письма он сообщил, что Орлика уже больше нет — собаку задавила какая-то пьяная машина. Зато Маркиз еще хоть куда, но только сильно похудал, потому что избегался по невестам. И по этой причине кот совсем не бывает дома, так что кругом тоска — одни сугробы под окнами, даже электричество отключают. И так будет еще двести лет. Он так и написал — "двести лет…"