Газета Завтра 297 (32 1999)

В.К. Человек я очень выносливый. Когда "прокладываю", друзья не успевают подавать мне глину. Я все делаю сам, в том числе и каркас памятника. Конечно, мне помогают, но я не поручаю работу "увеличителям", которые по полгода меряют точки, втыкают штыри. Памятник, его размеры, пропорции я вижу глазом. Таким образом, сокращается примерно в десять раз время его исполнения. Если Господь Бог дал мне глаз художника, то для выполнения замысла нужны только смелость и воля. Иногда я импровизирую уже в размере, не обращая внимания на первоначальный эскиз. Масштаб должен быть взят максимально точно. Нужно учитывать все: ландшафт, среду... Когда объект получается больше, возникает насилие — насилие над средой. Когда меньше — ощущение слабости, недостаточности. Сла- ва Богу, с размером, с масштабом я никогда не ошибался. Наверное, это от природы. Образ созревает в голове. Это самый интересный период. В это время я ничем внешним не интересуюсь. Не могу встречаться с друзьями, читать газеты. Только думаю, бесконечно мысленно просчитываю, прокручиваю варианты. Когда вдруг приходит уверен- ность в том, что ход найден, я больше не сомневаюсь и делаю все возможное для осуществления одного только варианта. Ибо в нем я убежден и готов отстаивать его на любом уровне.

Корр. Вы — состоявшийся художник. Интересно было бы узнать, кто вам более всего близок в русском и мировом искусстве. Есть ли у вас учителя, авторитеты?

В.К. Конечно, есть. У каждого художника есть идеал, к которому он стремится, которому на каком-то этапе подражает и поклоняется. Мне скоро шестьдесят лет — фактически старик. Но до сих пор я преклоняюсь перед гением итальянца Джакомо Манцу. Я — православный человек, он — католик. Но его искренность, отношение к делу, мастерство, артистизм вызывают у меня чувство восхищения. На становление меня как художника, безусловно, повлиял Александр Тереньтьевич Матвеев. Очень люблю его — как скульптора и как прекрасного русского человека.

Близок мне Шарль Деспьо. По пластике импонирует и Аристид Майоль. Скульптор работает в основном с такими анемичными материалами, как, например, бронза или гранит. Задача состоит в том, чтобы в каждом куске его трепетала жизнь... Названные мастера этого достигли.

Вопросы задавал

Андрей ФЕФЕЛОВ

ТИТ МАРЬИНА РОЩА (мистический реализм художника Ефимочкина)

СТРАННЫЙ, МЕРКНУЩИЙ, уходящий (вернее давно ушедший, но через магическое заклинание вернувшийся) мир. Так являются умершие родственники во сне. Действительно, в "Марьиной роще" Геннадия Ефимочкина есть что-то от привидения. Родного призрака — нежданного, но желанного гостя.

Оказывается, неутомимый путешественник Ефимочкин, рисовавший суда, пингвинов и промышленные ландшафты, все эти годы тайно занимался спиритизмом — вызывал духов прошлого. Заклинал бесконечность, день за днем вел мучительную торговлю с бездной, отдавал месяцы за одну лишь крупицу любимого образа, вырванную из пасти Хроноса. Время, с методичностью и скоростью ткацкого станка пожирающее целые галактики, вдруг отступало, обнажая родные до слез туманные улицы, заборы, крыши, мокрые тротуары и покосившиеся стены хибар уже нетленной, вечной, не подверженной стихиям Марьиной рощи...

И вот мы видим наяву эти таинственные дворы; золотые в ночи пивные, окруженные темными живыми силуэтами; закатные ландшафты — с трубами и облаками; сугробы, поделенные синими вечерними тенями.

Речь идет даже не о поиске чего-то безвозвратно утраченного, а потому привлекательного и манящего. Тут в пору говорить об остром чувстве реальности, подлинности — "первая производная", от которой и есть такая странная вещь, как искусство. Собственно, об этом рассказывает и сам автор.