Газета Завтра 297 (32 1999)

— Первые тридцать лет моей жизни прошли в Марьиной роще. Почти столько же я прожил в других районах Москвы. Но та первая половина, мне кажется настоящей, подлинно моей, а последующая как будто уже и не моя. Она прошла как бы и не в Москве. Не осталось знакомых людей, домов и переулков. Как-то случайно встретил свою бывшую соседку Иру, и она мне призналась, что часто ездит на то место, где стоял наш деревянный дом, и плачет, плачет, вспоминая прежнюю жизнь. Но если трезво взглянуть на ту прошедшую жизнь, хорошего в ней было не так уж и много. Комната с покосившимся полом, в которой я жил последние годы, зимой не отапливалась. Стены промерзали насквозь. Казалось бы, одно это должно было вытравить добрые воспоминания о прежней жизни. Но нет. Мне кажется, что самой лучшей частью Москвы были трущобы Марьиной рощи. Посмотрев мои картинки на выставке, одна пожилая женщина сказала, что всегда стыдилась того, что жила в Марьиной роще, а теперь будет этим гордиться. Стало быть, моя любовь к деревянным развалинам как-то ей передалось.

Инициация Марьиной рощи произошла... И на первый взгляд не ясно, что подмешивал в краски Ефимочкин, производя акт заговаривания времени? Говорят же, что реализм как стиль восходит к алхимии. Искусство нашептывает утихшие, но недосказанные фразы, пробуждая дремлющие в толще времен мелодии. Это тонкое обращение с реальностью напоминает действия опытного мага, умеющего заклинать духов времени, не желающего плясать в бесовских хороводах. Последнее — удел жадных постмодернистов.

— Глядя на мои первые картинки этой серии, старшие коллеги-учителя иной раз удивлялись: "Неужели в Москве нет ничего приличнее? Где ты увидел такие развалюхи?" Им казалось, что эта рухлядь специально мною выискивалась из чувства протеста тому розовому оптимистическому идеалу, который продолжало еще воспевать советское искусство 50-60-х годов. Я же стремился к правде. Так жили миллионы, и не только в Москве. Уже тогда стало понятно, что пришел конец деревянным кварталам Москвы, а с их исчезновением уходила целая эпоха. Как прошлое ни оценивай, но это наша жизнь — другой не было, и потому я стремился в меру сил запечатлеть ее. Я видел, как начинается новая жизнь, растут новые блочные дома. Будут ли в них более счастливы люди, расскажут уже другие.

Мистический компонент особенно отчетливо явлен в ночных картинах. Сумеречный мир теней и световых духов поражает тем сильнее, чем обыденнее и привычнее кажется скромный антураж.

— Я часто писал ночные мотивы. Что-то загадочное и настороженное есть в вечерних картинах. Возможно, что темнота и душевная смута, неверный свет тусклых фонарей вызывают атавистическое чувство древнего страха.