Газета Завтра 41 (1193 2016)

Сравнений не избежать. Потому хотя бы, что память есть нечто большее, чем ностальгический ландшафт. Уже в первый день гастролей Большой театр напомнил мне гудящий улей. Буфеты, гримуборные, кулуары были полны звучаний, да так, что сомнения не возникало: итальянцы и вправду разговаривают меж собой пением. Тогда как стены театра, тяжёлые драпировки лож хранят грому подобные овации после "Реквиема", за дирижёрским пультом воинствующий Герберт фон Караян; штурм галёрки на "Лючию ди Ламмермур" с Карло Бергонци и Ренатой Скотто… Я же лелею в памяти рассказ Наталии Бессмертновой, дивы русского балета, как она, в попытке разглядеть, откуда доносится нечеловеческой красоты ангельский голос (Ла Скала давал "Норму" с Монсеррат Кабалье), едва не упорхнула через барьер ложи бельэтажа. Да. Можно бесконечно смотреть на огонь, воду и — слушать итальянскую оперу. Соцветие гармоний в сверканьях из фиоритур с терпким запахом лаванды и розмарина, привкусом эспрессо со свежевыпеченными корнетто и той легковесностью пьянящей, с которой император Аврелиан раздвинул границы Рима на Восток.

Занавес!

Пространство сцены — монументально и очень интимное. Дух Возрождения в сосуде романтизма. Геометрия корабля Бокканегры врезается в мрамор дворца Фиеско. Вершины кипарисов пронзают небо, корни деревьев вонзаются в скалы, копья гвельфов и гибеллинов направлены друг на друга… Острые углы. Оголённый нерв. Нарастание напряжения драмы. Чёрный, алый, золотой цвета как краски и символы главных тем: любовь и кровь, страсть и огонь. Аллегория — полотно "Крушение "Надежды" Каспара Давида Фридриха, оно занимает почти всю стену зала Дворца дожей: под тяжестью терпящего крушения корабля вскрывается лёд Арктики. Невольно происходит перекличка "Надежды" из полярной экспедиции Уильяма Перри с кораблём корсара Симона Бокканегры, XIV века с веком XIX. Паоло Бислери (художник-постановщик), Джованна Буцци (художник по костюмам), Федерико Тьецци (режиссёр) — создатели пространства сцены. Подчёркнуто искусственного. По театральному поддельного. Оно обретает жизнь, едва в права вступает музыка.

" Музыка… дыханье статуй.

Быть может, молчанье картин".

Начинается путешествие.

Пролог. Симон Бокканегра лишь потому соглашается стать дожем Генуи, что есть надежда: власть позволит ему обвенчаться с возлюбленной Марией. Её отец — патриций Фиеско, он держит дочь взаперти, не может простить её поруганную честь: отец ребенка Марии — Симон Бокканегра… В час восшествия Бокканегры на трон и ликования народа площадь города пересекает похоронная процессия. Мария умерла. Фиеско проклинает Бокканегру, прощение — только если тот вернет ему внучку. Но девочка загадочным образом похищена.

Четверть века спустя.

Действие III. Зал во Дворце дожей. В сумерках, словно в клубах тумана, всё резче проявляется отблеск трона, всё реальнее очерчивается фигура — старческая, болезненно-согбенная… Симон Бокканегра один. Он умирает. "Даже вода из источника горька для уст того, кто правит"… Паоло, приверженец, подсыпал ему в кубок с водой яда. Но вот в зале оказывается незнакомец. В мантии монаха-бенедиктинца он будто сама тень сумерек. Это Фиеско, и он грозит Бокканегре местью… Слышен весёлый смех Амелии и её жениха Габриэля Адорно. Час примирения сейчас пробьёт, ведь Амелия — внучка Фиеско. Слабеющей рукой Симон Бокканегра благословит Адорно стать его преемником… Но что-то мешает… Блуждающая гримаса счастья чуть заметна на измученном лице… Он снова видит себя корсаром! Он видит, как тайно пробирается в Геную, чтобы успеть повидаться с Марией, как за его спиной Паоло призывает матросов и ремесленников свергнуть власть аристократов и избрать его, плебея, дожем… Знойный ветер из африканских пустынь дует в паруса корабля из далёкого плавания… Он снова возвращается в прошлое. "Море, море, когда я гляжу на него, предо мной встают воспоминания о славе, о подвигах, о доблестных сражениях"…

Смерть разбивает мечты.