Газета Завтра 524 (49 2003)

Инициативы Петерсона поддержаны жителями Бронниц и местной властью. Об организации музея сообщают губернские ведомости. В совет музея входят губернский предводитель дворянства, председатель земской управы, учителя уездного училища и исправник с помощником — членом губернского статистического комитета, коллекционером древностей, собиравшимся пожертвовать свои коллекции музею. Довести свой замысел Петерсону не удается: его арестовали в апреле 1866 г. после неудачного покушения Каракозова на Александра II. Арестовали и Федорова. Оба допрашиваемы Комиссией под председательством генерал-губернатора князя В.А.Долгорукова. Федорова освободили из-под стражи через три недели. Петерсон разъяснил членам Комиссии тупики цивилизации и пути выхода, доказав попутно ошибочность дарвинизма, который только что входил в моду. Это было первое публичное изложение проекта Федорова. На вопрос о воскрешении, а что если не удастся, Петерсон сказал, что нет и не может быть никаких доказательств, что оно невозможно, и что это единственное дело, осмысливающее жизнь человека, озадачив Комиссию до невозможности. Его приговаривают к восьмимесячному заключению в Петропавловской крепости. И освобождают через шесть месяцев по случаю бракосочетания наследника. Один из членов Комиссии просит Петерсона стать учителем его детей. Каракозов повешен, Ишутин сходит с ума в Шлиссельбургской крепости. По ходатайству Толстого Петерсон получает место помощника библиотекаря в только что открывшейся Чертковской библиотеке.

Александр Дмитриевич Чертков, московский губернский предводитель дворянства и председатель Общества истории и российских древностей при Московском университете, собирал все, что когда-либо и на каком бы то ни было языке писано о России, хотя бы и мимоходом. Собрал около десяти тысяч томов и описал им в двух томах каталога. Через пять лет после его смерти Григорий Александрович Чертков, единственный сын, выполняя волю отца, открывает первую в Москве библиотеку (ул. Мясницкая, 7), открытую для всех желающих. Это было сто сорок лет назад. Кроме книг в фондах библиотеки, представлены карты, планы, летописи, портреты и т.д., все, относящееся к истории России и славянства, все могло заинтересовать историка, статистика, литератора. Целый этаж для открытой экспозиции предметов старины (монет, крестов, икон и т.д.) и энтомологического кабинета.

В первый год читателей было семеро, во второй — десять, один из них — Лев Толстой, приступивший к "Войне и миру". Петр Иванович Бартенев, первый библиотекарь Чертковки, основатель и редактор "Русского архива", становится его консультантом. Именно к нему и устраивает Толстой Петерсона в помощники. Позже Петерсон передает свое место Федорову. Здесь Циолковский занимается самообразованием под руководством Федорова, который заменяет ему университетских профессоров. Циолковский нам оставил портрет Федорова: благообразный брюнет среднего роста, с лысиной, довольно прилично одетый; Федорову 44 года. В 1873 г. Чертков дарит свое собрание, уже 22 тысячи томов, Москве, и оно перемещается в Румянцевский музей, где теперь служит Федоров.

В 1976 году Петерсон пишет письмо в редакцию "Справочного листка района Моршанско-Сызранской железной дороги" против разного рода ассоциаций, которые напоминают ему политическое устройство, в котором отношения между народами характеризуются вооруженным миром, а их внутренняя жизнь — бесконечною борьбою партий: "Не потому ли все эти учреждения так плохо и прививаются у нас, что мы еще слишком просторно живем, что нам нет еще слишком вооружаться друг против друга, что в нас слишком еще много расположения, веры друг к другу, и эти чувства мешают нам устроить такой контроль, такое шпионство друг за другом, как это необходимо при устройстве всех этих ассоциаций, коопераций, торговых и других товариществ, при недостаточности же контроля они идти не могут, они непременно лопаются". Письмо попадает в "Дневник писателя" Достоевского и тот комментирует: автор может быть и не совсем уж так проклинает ассоциации и корпорации, он только утверждает, "что их теперешний главный принцип состоит всего лишь только в утилитаризме да еще и в шпионстве, и что это вовсе не есть единение людей. Все это молодо, свежо, теоретично, непрактично, но в принципе совершенно верно и написано не только искренно, но с страданием и болением". Редко я читал что-нибудь логичнее, пишет Достоевский, у автора "обособленный" в своем роде размах; в тех частях, которые он не рискнул привести.