Газета Завтра 767 (31 2008)

Клагес обостряет проблему и смысл его книги "Дух против души" таков: познавать — значит убивать жизнь. Более того: в процессе познания свершается двойное убийство: познающий своим анализом убивает объект и в то же время смещает или искажает центр собственного бытия. Возразят: Актеон, вероятно, не думал "познавать" богиню, а просто остановился завороженный. Но ведь античные боги не любят людей в христианском смысле, они иногда по тем или иным причинам посещают людей, принимая тот или иной образ. Актеон не мог подсмотреть богиню "как она есть", это непосильная задача для человеческих глаз. К тому же девственная Артемида ненавидит мужской эротизм и покровительствует партеногенезу. Она превратила Актеона, изменив ход естественной метаморфозы, в подвластного ей зверя, в подвластное ей дерево.

Надо учесть иную концепцию человека в античности, что весьма затрудняет любое исследование. Греческий мир оппозиционен нашему вот в каком смысле: греческое миропонимание ориентировано на эйдос и форму, материя не играет практически никакой роли. Человека творит "сперматический эйдос". Это forma formante (форма формирующая) создает не только душу и тело, но и разные миры в разных слоях материи, равно как возможную сферу индивидуальной жизни.

На современного человека гораздо больше действует forma informante (форма информирующая), то есть окружающая среда. Она разъедает индивидуальность, заменяя ее социальной моделью, соответствующей "духу времени".

Греки делили людей на две более или менее четких половины — свободных и рабов, аристократию и плебс. Национальность и раса особой роли не играли — это категории социальные, зависящие от случайностей материальной манифестации.

Нетрудно здесь заметить идеологию сугубо патриархальную. Афина и Аполлон, защищая Ореста на суде (Эсхил "Эвмениды"), рассуждают так: главное — семя, зерно, земля питает уже пробужденную жизнь. Отсюда пренебрежение к материи, к чистой потенциальности, игнорация естествознания, презрение к физическому труду. Жертвы гнева богов занимаются в аиде монотонной работой — Сизиф, Окнос, Данаиды. Обычно и неправильно подчеркивается бесцельность и абсурдность их занятий — по мнению греков, любая работа бесцельна и абсурдна.

Общая жестокая судьба связывает Болеслава Лесмяна и Актеона.

Когда-то я был другим,

Лицо еще озарено золотым отсветом,

Он разгорается в черных злых ночах.

Я помню светлые лики прежних братьев,

Тогда я любил мечтать,

Теперь бледнею в присутствии мечты.

Поэту нечего делать в мире торгашей и консуматоров, в пространстве, зажатом злой и черной ночью. Жак Ривьер в конце книги о Рембо: "В сущности, он научил нас категорической истине: жить в этом мире нельзя". Трагична судьба Актеона, однако он увидел богиню. А Лесмян? Его никто ни в кого не превращал. Мечтал о судьбе героя, но остался…человеком среди людей.

Чуждое тело влачу в сиянии божьего факела,

Погибаю чужой, неприемлемой смертью.

Людвиг Клагес назвал современных людей, у которых дух убил душу, "мнимо живыми ларвами". Такие существа неспособны к метаморфозам героя.

Гибну, вброшенный в человеческое тело,

Как в грубую холстину.

Это не я — даже в секунду смерти.

В закрытых глазах — кровавый кошмар оленя.

Напрасно взываю о помощи,

Гибну. Человек.

Лирическое "я" мимолетно залетело в человека. Фиксация — безнадежность современной эпохи. Люди уверены: они именно то, за что их принимают другие. Упаси боже, если меня, Иван Иваныча, будут считать кем-то иным. Даже для скептика или мотылька нерушима одна постоянная — смерть. Как считает не без оснований Людвиг Клагес, юноша из баллады Шиллера, подняв покрывало статуи Изиды, обнаружил… смерть. Люди новой эпохи склонны случайную комбинацию фрагментов обобщать в произвольное "целое", идентифицировать имя и носителя имени, сущность и ее субстанцию — процессы невозможные в греческой мифологии. Отсюда трагизм стихотворения Болеслава Лесмяна.

Тит ВЕЧНЫЕ ВЕЩИ Пора отказываться от «одноразового» производства

Разговоры во власти о модернизации, развитии, опережающих технологиях не прекращаются. Блеф это или чистосердечная попытка спасти себя и страну — не совсем пока ясно. Но очевидно другое: внимание общества заострено исключительно на технической и технологической составляющих прорыва в будущее. При этом о создании новых социальных технологий речь не идет в принципе. Видимо, сам термин "социальная модернизация" для кого-то звучит уж чересчур страшно. Кто-то рассуждает так: "От социальной модернизации до социальной революции рукой подать…" Поэтому сама постановка данного вопроса кому-то кажется вредной, опасной и даже кощунственной. А между тем, если проблему развития рассматривать всерьёз, без социальных и культурных инноваций никак не обойтись. Более того, формулирование социокультурного проекта — главный этап в деле преображения страны. Что сделают нано- и прочие технологии, если культура и тип общества, останутся заведомо отсталыми, вторичными и никак не напоминающими последнее слово социальной инженерии?