Генерал Иван Георгиевич Эрдели. Страницы истории Белого движения на Юге России

К концу мая под началом Деникина 10 тыс. чел. Из них сформированы три бригады пехоты – С. Л. Маркова, Б. И. Казановича, Дроздовского – и конная бригада Эрдели из трех полков. Армия явно усилилась тем, что привел с собой Дроздовский, – и людьми, и боевой техникой: артиллерией и автомобилями. Эрдели несколько повеселел, ему уже кажется, все пойдет на лад. У него уже есть автомобиль.

Однако вскоре после соединения дроздовского отряда с первопоходниками произошел инцидент. Хотя приход Дроздовского на Дон, по сути, спас от окончательного разложения отряды Деникина-Алексеева, но вместо благодарности он получил обвинения в германофильстве в связи с тем, что, идя по Украине, он не вступал в бои с немцами. Потом между Дроздовским и Деникиным возникли разногласия по поводу дальнейшей стратегии. Деникин считал, что нужен второй поход на Кубань. Дроздовский предлагал предпринять движение на северо-восток на соединение с белочехами. Тем временем штаб Деникина постепенно забирал у Дроздовского припасы, часть артиллерии, а затем и кавалерию[217].

Ситуация властного вакуума и неопределенности рождала в честолюбивых натурах надежды на быстрое выдвижение. Дроздовский прежде состоял у Эрдели начальником штаба, но после успешного перехода на Дон явно претендовал на особое место в иерархии. После встречи с Дроздовским и его помощником Н. Д. Невадовским записал в своем дневнике:

«Удивительно, как все хотят быть главнокомандующими… Близорукость, личные самолюбия и т. д. заменят общие цели и задачи, а от мелких обид вырастают трения и шероховатости» (29.05.1918)[218].

Именно Эрдели пришлось улаживать этот конфликт, хотя он не одобрял амбиций своего недавнего «нашта», но и поведение Деникина и Романовского считал бестактным.

Армия следовала плану своего нового командующего. 31 мая 1918 года Эрдели записал в дневнике:

«Мы теперь идем на Кубань, восстанавливать там порядки, а потом через Царицын в Россию, по „историческим путям“ – на Волгу и Москву. Тут общая идея, осуществится ли она, – доживем ли мы до этого, Господь ведает. Я не думаю, что наши операции затянутся по июнь, а в июле я тебя увижу»[219].

Он хорошо понимает расстановку сил в регионе. Обосновывая появившиеся планы движения на Ставрополье, пишет, что там много крестьян, приобретших землю за свои кровные деньги, потому им социализация не интересна[220]. Но вскоре он понимает, что тем не нужны не только большевики, но и добровольцы, что они, крестьяне, будут воевать только в своих местах на любой стороне, лишь бы тут кончили воевать, а там кто и как будет в силе – лишь бы оставили в покое[221].

Во время стоянки в станице Егорлыкской Эрдели вновь вошел в стиль жизни, названный им «буржуйским»: баня, всенощная, ужин в гостях и чай с медом. Расслабилось и командование, издав приказ о разрешении месячных отпусков в особых случаях. Одним из первых собрался ехать к семье С. Л. Марков.

Эрдели готов искать этот особый случай, чтобы не было совестно уехать из армии на месяц. Хотя он понимал, что они висят на волоске. Патронов так мало, что их можно расстрелять за один день. Пока добровольцев спасали умение и боевой опыт:

«И конечно, если бы не сволочь – большевики, у которых было все в руках – и люди, и ружья, и патроны, и сахар, и перевозки по железным дорогам (броневые поезда), автомобили, и все, все, – то мы бы никто живой не ушел – все были бы переловлены; и потом, их много, а нас была горсть».

Велик русский язык! В данном случае Эрдели использовал слово «сволочь» в старорусском значении – низкий, с кем не принято считаться, неумелый, неудавшийся, зависимый, но попробовавший играть собственную роль.

Эрдели не решился покинуть армию, а послал своего денщика Андрея искать Марию Константиновну – через Киев, Оршу, Москву.

Как бы ни улучшалась ситуация вокруг добровольческих отрядов, уверенности лично генералу это не придавало: