Генерал Иван Георгиевич Эрдели. Страницы истории Белого движения на Юге России

«Надоели мне эти скитания, а вместе с тем я сознаю, что негде мне жить. Если поеду к семье, то немцы, наверное, меня вежливо интернируют у себя и лишат права выезда куда-нибудь до окончательных мирных переговоров, а поехать к тебе – это значит, пожить тайком лишь некоторое время, а потом все равно надо сюда возвращаться, так как я не смогу жить долго возле тебя, если в России действительно обстановка и положение таковы, как сообщил Алексеев на совещании…» (ст. Егорлыкская, 1.05.1918)[222].

И спустя время более определенно о причинах своего пессимизма:

«Тяжело было служить идее, да еще когда средств для борьбы мало, и когда не особенно твердо веришь в осуществление этой идеи» (18.05.1918)[223].

Его взгляд на события не политика, но воина, с расчерченными синими и красными линиями контурами штабных карт:

«С восстанием на Дону мы возьмем Царицын, и тогда весь юг, где теперь на Кубани и Тереке царствуют большевики, будет отрезан от России, через Царицын свяжемся с Дутовым и пойдем, наконец, походом на Россию. Наша мечта. И пусть Москва нас встречает колокольным звоном, да еще на коленях»[224].

Оценки большевиков и их армии подвержены динамике, соответствующей ситуации на фронте и уровню боевого мастерства противника. Обстрел, произведенный из-за какого-то хутора по их проходящей колонне, получил низкий балл: «бездарно, издали, по-большевистски, трусливо и неумело»[225]. Боевые усилия сельского отряда самообороны, собранного из местных фронтовиков во главе с унтер-офицером, не могли не показаться полному генералу напрасными, несмотря на наличие пушечки, притащенной с Турецкого фронта запасливым переселенцем-малороссиянином.

Иван Георгиевич никаких полемических замечаний по поводу коммунистической идеологии не высказывал. Антибольшевизм был для него убеждением чувства, а не мысли. Вера в неестественность подобного рода идеологии вообще, а для русского народа в особенности, основывалась на понимании второго этапа революции как приступа массового безумия, вызванного войной и злокозненной агитацией. Его общая эмоциональная установка в отношении постигшего страну хаоса выражается в формуле: это не может долго продолжаться, потому что просто не может. Самого себя он видит игрушкой в руках судьбы, навязывающей ему роль вождя, чему он следует из чувства долга перед товарищами по оружию.

Затем появляются более позитивные отзывы о красных как армии. О командующем И. Л. Сорокине сказано: «очень деятельный и молодец». Эрдели критикует тактику деникинского штаба, ставящего перед частями только задачу рассеивания противника. Эрдели пишет 10 июля 1918 года: «Оставили красных под Тимашевской и теперь платим за это». Бой с красными 15 июля показал их возросшую стойкость и выучку. 17 июля он в разговоре по телефону с Романовским пытался убедить начальника штаба в изменении приказа: «Опять они повторяют прежнюю ошибку – растягиваются по линии железной дороги и дают инициативу Сорокину, который сегодня вторично перешел в большое наступление». А надо было одним кулаком двинуть по Сорокину, считал Эрдели[226]. Запись от 20 июля говорит определенно, что Красная армия переигрывает генералов:

«У них [большевиков. – О. М.] появилось такое умение руководства и такое количество патронов и снарядов, что мы начали подозревать, нет ли здесь немецкой руки. Деникин с Романовским упорствуют на каких-то неподвижных формах действий, а выходит неважно»[227].

Эрдели хочет ехать в штаб, объясниться. Деникин возражает.

С главнокомандующим у Эрдели были сложные отношения. Местами они довольно близкие, товарищеские. Деникин с женой запросто бывает в доме Мары Свербеевой, ездит обедать в полк Эрдели, когда тот стоит в Егорлыкской. Но в дневнике уже весной 1918 года мы находим критику манеры руководства нового командующего: