Гиперборейский Гимн

Что такое дух? Это стихия лично волевого претворения подлинного Диониса в новое естество. Два момента в природе Диониса – натуралистический и мистический – сохраняются и тут, но преображенные и очищенные от земного краха. В духе реальная и идеальная силы опираются друг на друга. Он тоже излучается подобно солнечному свету, охватывая мировые пространства, озаряя конкретности жизни и сочетаясь воедино с внешнею природою, руководя образованием новых материальных веществ и соединений. Дух страшно прилеплен к материи – это его элемент, его арена борьбы и творчества. Но вот высота, на которой от действительного Диониса уже ничего не остается или остается лишь прозрачная тень прежней его природы. Опять мы тут стоим, как и в истории дифирамба, перед замечательным явлением. В монострофической стадии дифирамб потерял свои антистрофы, свою пассивную экзальтацию, свою двойственную эмоциональность. То же самое произошло и с Дионисом. Войдя в апогей своего исторического роста, он теряет свои характерные черты и сближается с Аполлоном до полного слияния на высших ступенях. «Могучий владыко! С ним состязается шуткою властительный Эрос, нимфы с потемневшими глазами и сияющая Афродита. Он же мчится по вершинам гор». Так пишет о нём Анакреон. Конечно, мы имеем тут дело с последними преображениями Диониса, в которых от рудиментарного его пеласгического образа уже не осталось ни следа. Он мчится по вершинам гор, высоко поднятый над землею и чрезмерно сближенный с миром звёзд. В другом месте, у другого автора, мы читаем: «Ни болезни, ни гнева ничего в целом, в мире, не может противостоять разрушительной силе Диониса». Дионис – в этой характеристике, представляющей стилизацию позднейших веков, когда языки аполлонического культа и культа вакхического уже переливаются между собою, становятся силою, несущей противоядие против самой себя. Он разрешает свои собственные разрешения. Свиваясь в кольцо вечности, скорпион смертельно жалит самого себя. Даже Еврипид, друг Сократа, вовсе не склонного утрировать величие Диониса, признает за ним дар пророческих исступлений, т. е. приписывает ему типическую именно для Аполлона черту. Опять-таки тут мы имеем то полное сближение двух культов, при котором грани между ними стираются. Софокл со своей стороны прямо сливает эвоический, ликующий элемент в стихии Диониса с целительным и вещательно-пророческим элементом в стихии солнечного бога, нарушая этим порядок и стиль действия двух идей, которые при всех исторических сближениях всё-таки остаются полярно-противоположными между собою: Север – Юг, Ночь – День, Пассивность – Активность, Жизнь – Смерть, Личность – Космос. Наконец, Дионис в облачении, новых иератических доспехах, становится такой же святынею, как и олимпиец Аполлон. «Оскорбление Дионису равнозначительно с оскорблением Деметре», – читаем мы у Александрийского поэта Калимаха. На него здесь наложена печать табу священной неприкосновенности, вопреки основным его чертам и особенностям, которые и в частном быту и на шумных площадях Эллады делали его самой земной из всех земных стихий, среди криков, свистов и кощунственных шуток разгулявшихся в своём темпераменте толп.