Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

А вид был не неважный, а кошмарный: вместо подбородка – рубец, вместо правого уха – рубец, вместо губ – рубцы, нос – рубец, брови – рубцы. Ни ресниц, ни бровей, и вместо волнистых волос головы – сплошная отвратительная язва. И лицо, и вся голова без кожи раза в полтора больше естественной величины от опухоли.

Он поднял кисти рук и с трудом начал сгибать фаланги. Не пальцы, а какие-то зелено-черные щупальца, которыми уже не придется играть на скрипке. Представляете, какое у нас было настроение.

Разговор не клеился, и мы легли спать.

А ночью, почему-то проснувшись, я увидел Махлапу сидящим на койке. В ногах у него стояло зеркало. В одной руке он держал свечу, а в другой – горящую карточку своей невесты.

В этот момент Махлапу прощался со счастьем, с надеждой на светлое будущее; прощался со всем, что есть в жизни светлого и хорошего.

Он – урод, и жизни для него нет.

* * *

Рано утром следующего дня между главным врачом и Махлапу произошел короткий разговор:

– В отпуск я не поеду.

– Почему?

– Хочу летать.

– Сначала необходим трехмесячный отпуск, иначе – невозможно.

– Возможно!

– Это будет противоестественно и даже противозаконно.

– А я так хочу!

Доктор понял, пожал плечами и, раскланявшись, ушел.

Махлапу снял телефонную трубку и, вызвав номер, сказал:

– Летчик Махлапу. Сообщайте немедленно, как только увидите где-либо неприятельский самолет.

Затем переменил штепсель и крикнул:

– Дежурный моторист, «Ньюпорт» на старт!

* * *

Эту неделю Махлапу летал, как никогда.

Он взорвал бронепоезд, разбил два 42-сантиметровых орудия, несколько трех– и шестидюймовых батарей, спалил две наблюдательские колбасы, сжег ангары и аппараты на аэродроме противника и из трех воздушных боев выходил победителем.

Он щедро разбрасывал бомбы, расходовал колоссальное количество стрел, зажигательных снарядов и ракет и всегда возвращался с расстрелянными до конца пулеметными лентами.

Из-за него нам часто приходилось менять аэродромы и перетаскиваться с места на место, так как обозленные германцы снаряжали против нас воздушные эскадрильи, против которых мы отбивались и артиллерией, и пулеметами. Скоро, буквально выражаясь, нам нечем было дышать: не проходило утра, вечера или ночи, чтобы нас не отыскивали противники и не бомбили.

Одиночные машины, следя за нами, летали по всем направлениям, и скрываться было почти невозможно.

Уроны, правда, были одинаковы как с той, так и с другой стороны, но я видел, что при постоянных боях и ночных тревогах люди быстро изнашиваются, становятся апатичными, вяло учитывают выигрышное положение, словом, притупляются боевые качества.

С Махлапу происходило обратное явление: он, казалось, в каждом полете, в каждом бою черпал новые и новые силы.

Он издевался над своей жизнью, искал смерти и не находил. Десятки раз он бывал в критических положениях, но выходил из них безболезненно и снова предпринимал рискованные нападения.

В результате его, если можно так выразиться, смертеискания, я, как временно исполняющий должность командира отряда, был вызван в штаб корпуса и стоял перед генералом.

– Чем вы объясните мне? Это же ненормальное явление! Ведь он – сумасшедший! Он летит на высоте двух сажен над немецкими окопами, не поперек, а вдоль фронта, заметьте, и бьет из пулемета. Разве можно рисковать такими людьми?

– Исключительное и безнадежное стечение обстоятельств, ваше превосходительство, – ответил я и подробно рассказал генералу все, что знал о Махлапу.

Вдумчивый полководец, взявшись за подбородок, склонил свою седую голову и долго молча размышлял, опустив глаза. Потом он встал и спросил:

– Так он – форменный урод? Обезображен, говорите?

– Обезображен, ваше превосходительство.

– И, думаете, никакие разговоры и вмешательства не помогут?

– Сомневаюсь, ваше превосходительство.

– Вы, лейтенант, пробовали?

– Не однажды, ваше превосходительство.

Генерал пожал мне руку и, вздохнув, проговорил:

– Ну что же? Такова, значит, высшая воля рока!

* * *

На другой день рано утром Махлапу все-таки нашел свою смерть и нашел ее нежданно-негаданно.

Он и я, совершая очередную разведку, далеко зашли в тыл противнику и, выполнив задачи, возвращались домой. Благополучно, без единой пробоины миновав германские артиллерийские позиции, мы пролетали над окопами.

Стояло дивное утро, без ветерка, без колебаний: ни воздушных ям, ни колодцев, ни рему. Синяя-синяя земля спала. Зеленовато-синее небо было безоблачно, только восток лимонно-желтого оттенка имел причудливую кровавую полоску.

Земля медленно катилась нам навстречу.

У горизонта, в нашем тылу, блеснул огонь, взметнулись кверху желтые языки пламени, окруженные полупрозрачной дымкой, и вскоре мы увидели наш большой ангар, объятый пламенем. Над ним реял силуэт «Таубе», который в сопровождении «Фоккера» кругами набирал высоту.

Махлапу похлопал перчаткой по кабине и, указав на Фоккер, пошел прямо на него. Я подлетел к «Таубе».

Что «Таубе» будет мною сбит и сбит скоро – я это знал прекрасно и даже заранее определил на земле место, куда он свалится.

– Пора!

Я обошел его и напал в лоб: «Таубе», как ерш, с хвоста не съешь.