Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

Через секунду мы вертелись в бешеном танце, все более и более снижаясь, Махлапу сделал стремительный выпад и прорезал противника вдоль фюзеляжа.

Как стрела повалился «Фоккер», и затрещал на наших позициях.

Осталось четыре!

Уходя из-под обстрела, я сделал крутой вираж и, нападая на одного из них, с ужасом увидел, что Махлапу уже сбит и падает, весь в огне.

Итак, я один против четырех!

Та, та, та… выпускаю я очередь в одного идиота, который сам налетел на мой пулемет, и не успел я взглянуть ему в физиономию, как «Фоккер» камнем повалился вниз.

Только три!

Мы кружимся в танце, угощая друг друга свинцом при удобном случае. Пулемет мой накалился, и ему необходимо дать передышку.

Враз, как по сигналу, «Фоккеры» накидываются на меня. Мой бедный «Виккерс» получает массу пробоин; летят куски дерева, клочья перкали, и я погибаю.

Но жить хочется перед смертью. С невыразимой злобой набрасываюсь я на хвостового противника и пускаю в ход пулемет.

Та, та… и пулемет заело. Ура! «Фоккер» валится!

Только два!!

Я дергаю гашетку. Пулемет молчит.

Только два! Только два! Я дергаю гашетку, дергаю, дергаю… только два, только два… дергаю, дергаю…

Теперь гроб – думаю. А пули все чаще и чаще впиваются в тело «Виккерса». Перебит левый элерон, плохо слушается руль поворота, сильно хлопнула простреленная камера колеса.

Как бы не догадались, что пулемет остановился.

«Все равно пропал», – подумал я и решился на последнее средство. Демонстративно взмахнув вверх руками, я, якобы убитый, наклоняюсь лицом в кабинку.

Не управляемый, аппарат взмыл кверху и, скользнув на крыло, начал падать вниз.

Пулеметная стрельба сразу прекратилась, загремели орудийные выстрелы. Я осторожно поднял голову и взглянул на альтиметр – шестьсот метров. Выключив мотор, я вывел машину из штопора, перевел в пике и на высоте двухсот метров выровнял аппарат. Обессиленный и утомленный переживаниями, я не дотянул до аэродрома и сел в обозе второго разряда.

Ко мне бежали, меня поздравляли, но я смутно понимал, о чем они говорили и спрашивали.

Налив стакан коньяку, выпил его залпом. Затем, растянувшись на траве, заснул богатырским сном.

Проснулся я поздно вечером и увидел вокруг себя толпу военных, которые с любопытством разглядывали меня. Из расспросов выяснилось, что Махлапу с обгоревшим лицом и руками благополучно коснулся земли, и едва выпрыгнул из кабины, как взорвался бензиновый бак.

Один унтер-офицер рассказывал, как Махлапу, с трудом открыв глаза, начал снимать с пальцев обгоревшую кожу, как перчатки, а когда ему накладывали на лицо и руки бинты, он шутил, говоря, что сейчас, наверное, прекрасно выглядит.

Доктор осмотрел меня и по телефону передал в отряд о состоянии здоровья.

На броневике я приехал в отряд, явился к командиру, доложил о происшедшем и после доклада с тяжелым сердцем вошел в свою палатку.

Махлапу лежал на своей койке укутанный, весь перебинтованный и в бреду бессвязно шептал что-то.

В ногах у него сидела сестра-монахиня, а со стола прямо в глаза мне, улыбаясь, смотрела пышная красавица, которая была где-то далеко отсюда и которая ничего не знала.

* * *

Дни шли.

Шли бои за боями. Уже многих моих соратников не стало в живых, новые люди приходили на смену погибшим, и даже сам командир, сбитый в последнем бою, метался в агонии, а судьба щадила меня, и я почему-то оставался цел.

Махлапу медленно поправлялся.

Как-то вечером пришел к нам доктор и сказал, что повязки можно снять. Он начал ловко разматывать бинты. Чем больше он снимал их, тем тяжелее становилось у меня на душе. Я боялся найти своего друга изуродованным.

Быстро схватив стоявшее на столе зеркало, я бросил его под подушку. Доктор, покончив с головой, начал освобождать руки.

Я скосил глаза в сторону и взглянул на Махлапу.

Боже! Со спазмами в горле я вылетел из палатки и долго бродил в потемках по аэродрому. Подготовив себя к предстоящему разговору, я вернулся.

Махлапу, закинув за голову руки, лежал на койке, а Семен расставлял на столе стаканы.

Услышав мои шаги, Махлапу приподнялся и сел.

Я старался не смотреть на него, искал книгу, которой у меня никогда не было, рассматривал на свет цвет кофе и всеми силами старался отсрочить страшную минуту, но она подошла вскоре, и Махлапу спросил:

– Как я выгляжу?

Мне ничего не оставалось делать, как равнодушно взглянуть ему в глаза.

Был я раньше хорошим артистом и прекрасно мог разыгрывать роли демонически-невозмутимых и спокойно-безразличных людей, но здесь опозорился: я поперхнулся кофе, предательская слеза (ах, каналья) показалась на ресницах, и, закашлявшись, я нагнулся, чтобы свет не падал мне в лицо. Начал говорить неестественно громко:

– Ну и кофе! Вот безобразие, спалил все горло, – и тому подобную чушь.

В это время Семен (четвертовать бы тебя, подлеца) оправляя мои подушки, с торжеством извлек зеркало и, подавая его Махлапу, сказал:

– Вон-от.

«На кол бы тебя за „вон-от”», – подумал я и поднялся.

Махлапу сосредоточенно долго рассматривал себя в зеркало и, отдавая его Семену, произнес:

– Да, вид неважный.