Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

– Не шляйся по чужим аэродромам, – говорил я, выпуская очередь.

– Не подпаливай чужие ангары, – говорил я, выпуская вторую.

– Не бомби… – не закончил я нравоучений, так как некому было говорить: «Таубе» кувырком свалился и разбился об землю.

Я поднял голову вверх и, взглянув на истребителей, сразу понял, что бой неравный.

Ведь не шляпа какая-нибудь сидела на «Ньюпорт», а сам Махлапу.

Германец, оттягивая к фронту, увертывался, как угорь, но Махлапу неутомимо наседал. По всей вероятности, немецкий летчик выбивался из сил и «Фоккер» судорожно бросался в стороны. Бой, очевидно, подходил к концу.

Я повернул было к ним и пошел на подъем, но в этот момент произошла развязка. Развязка отвратительная, безобразная.

Причем настолько неожиданная, что я на несколько секунд потерял самообладание и растерялся.

Произошло все это таким образом.

Махлапу сделал решающий выпад в хвост противника.

Убил он германца или нет, не знаю, но «Фоккер» стремительно взмывает, переваливается через левое крыло и с колоссальной силой впивается мотором в мотор Махлапу.

Два аппарата сталкиваются. Раздается ужасный треск. В воздух летят обломки элеронов, стабилизаторов, рулей управления; летят приборы, надкрыльники и разный мусор…

Бесформенные массы двух сцепившихся аппаратов вместе с телами летчиков падают вниз…

* * *

Так погиб Махлапу.

Я опять один в палатке.

Пять часов утра. Хочется спать, спать…

– Эй, Семен, приготовь постель. Да не плачь ты, чучело гороховое: мне и без тебя тяжело и тошно, провалиться бы тебе в преисподнюю!

«ФАРСАЛЬ»

– Если вы, господа, серьезно хотите, чтобы я рассказал вам о своем пасхальном полете, то расскажу с удовольствием, – иначе вы не получите полной картины этого происшествия.

Предупреждаю, что, если кто-либо из летчиков будет с неуважением отзываться о «Фарсале» я готов драться по этому поводу.

Если «Фарсаль», как говорят, часто горит, то уж во всяком случае здесь вина моториста или авиамеханика. Все же знают, что мотор «Сальмсон» – один из очень приличных. Нельзя же его сравнить с «Моносупаном»?

Из скольжения на крыло «Фарсаль», говорите, не выходит? В штопоре крылья, говорите, складываются? Или из пике не выходит?

Ну нет, пардон, пардон. А пике корнета Осташевского?.. Две тысячи метров камнем валился вниз, и вдруг перед самой землей машина выровнялась. Разве только глаз выбил. Хотя что для него глаз? Посмотрите, как на бильярде режется… После пяти бортов – прямо в среднюю лузу!

А подпоручик Успенский?.. Летал однажды после бомбометания, да и заснул ненароком. Наблюдатель видит, что аппарат на крыло заваливает и переходит в пике, оборачивается на Успенского и – в ужас приходит: спит поручик Успенский как мертвый. Пока он будил его, «Фарсаль» завертелся в штопоре… Наблюдатель уже попрощался с жизнью… А вышло совсем не то, что должно было бы выйти: сделал «Фарсаль» десяток сумасшедших витков и… спокойно вышел из штопора.

А вот вам – пример из моего недавнего прошлого.

Вы, безусловно, знаете, что «Фарсаль» – идеальный планер. С этим никто спорить не будет. Так вот, однажды и произошел со мною чудесный случай, после которого я отношусь к «Фарсалю» с большим уважением и окончательно в него уверовал.

Дело было ранней весной. В корпусном отряде, на фронте, я вдруг, ни с того ни с сего начал бить машины. Что ни посадка – то «гроб»: или шасси снесу, или на капот опрокинусь…

Сначала все недоумевали, а потом взглянули на мои «гробы» серьезно и отправили меня на медицинский осмотр. Оказалось, нервы пошатнулись. В результате – трехмесячный отпуск домой, в Казань.

Должен заранее предупредить вас, что на целом свете я – один как перст: ни родных, ни знакомых. Скорее фронт был моей родиной…

Бывалый я, вообще, человек, разные видывал виды. Не столько прожил, сколько пережил. Амурчики разные, романчики… Все это с меня как с гуся вода стекало. Так и жил я, как Калистрат, – припеваючи.

А тут в Казани я случайно встретил одну девушку… Оканчивала она Мариинскую гимназию, в девятом педагогическом училась…

До встречи с нею тосковал я смертно. Знакомых – ни души. Аэродром – рядом с архиерейской дачей, в нескольких верстах от города. А город, несмотря на мое почти двухмесячное пребывание в нем, не привлекал меня к себе ничем. Я уже думал, что скучнее Казани нет ничего на свете, как в памятный для меня вечер я вдруг переменил свое мнение.

После полетов, часов в пять вечера, я вышел прогуляться по Казани. Побродил по Воскресенской улице, по Проломной, которую почти четыреста лет тому назад взрывал Иоанн Грозный, полюбовался на знаменитую башню Сююм-беки и пошел куда глаза глядят.

Сколько времени блуждал я по городу – не помню. Начал ориентироваться около небольшой Владимирской церкви. И опять не помню, почему я зашел туда.

Старички, старушки… иконы, свечи… запах ладана. На фронте я отвык от всего этого.

Вспомнил, что была первая неделя Великого поста. Дай, думаю, замолю свою окаянную душу. Басурман я стал форменный.