И так же падал снег

Поднимая веселые бурунчики у ног, мы бежали по мелководью — на голос чаек, которые взлетали над широким заливом. Нам не терпелось скорее окунуться в воду, уйти с головой в прохладную, обволакивающую глубину.

Вдруг Вера Павловна отчаянно замахала руками, а к ней по песку, высоко задирая ноги, бежал Крутицкий и размахивал на ходу пестрым платьем. И мы услышали над головой тягучий стон и сразу же окунулись в воду. Комары мгновенно облепили нам глаза, нос, уши, и пришлось нырять. Вынырнув и почувствовав под ногами дно, я увидел большие, смешливые глаза Веры Павловны, а потом мерзкую живую кисею на ее шее и груди. Крутицкий, оставив на песке платье, бежал к своей машине и закрылся в ней.

И даже у костра не было спасенья. Из-под каждого листа, как из засады, летели на нас целые эскадрильи сухих и беспощадных паразитов, а над головой висел огромный аэростат их воздушных сил. Мы решили отступить и собирались, как по боевой тревоге. Крутицкий помахал нам рукой, и его машина, побуксовав на песчаном склоне, с ревом вырвалась в степь. Мы дожидались Иваныча. Он пришел с вещевым мешком, из которого торчали перламутровые хвосты судачков…

В хутор вернулись уже ночью. Иваныч нашел фонарь, и мы приспособили его на шест. Составили столы, и вот теперь сидим здесь и просим у Полины Ивановны «жидкой закуски». Наша повариха всю рыбу вывалила в один котел и теперь выжимала половником из густой судаковой массы пряную вьюшку. Разварившуюся рыбу есть никто не хотел.

Во дворе было глухо и душно. Фонарь облепили ночные бабочки, они трепетали у огня, как у жертвенника, и сбрасывали с крыльев пыльцу к нам на стол.

Над столом плавал размеренный мужской говор. Речь шла опять о воде, о засухе. Потом вдруг заговорили об охоте. Все меньше и меньше становится сайгаков в степи: браконьеры на легковых машинах настигают табун и гонят его, пока сайгаки не упадут от усталости. А потом, лежачих, бьют из ружья.

Я узнал, что весной в степи поднимаются травы, все цветет вокруг и красота неописуемая. А я все видел беркутов над спекшейся от солнца землей, эти темные шапки на телеграфных столбах, готовые сорваться, чтобы накрыть маленького зверька, вышедшего из норы, и не мог представить ни одного цветка среди верблюжьей колючки…

Я посмотрел на Веру Павловну и уловил в ее глазах какую-то отрешенность, которая стала подкрадываться и ко мне, подмывая меня встать и куда-нибудь деть себя в этой душной ночи.

И вот мы стоим посередине двора, интуитивно отыскивая друг друга, и смотрим на звезды. Немножко кружится голова. Я держу Веру Павловну за руку, держу крепко, потому что кругом темно, и если она отойдет хоть на шаг, то придется искать ее, как в игре в жмурки, а может быть, даже звать…

Я боюсь ее отпустить, и мы стоим вдвоем в глубине Вселенной. Звезды плывут, как сигнальные огни кораблей. Сириус переливается всеми цветами радуги. На горизонте бежит созвездие Гончих Псов… Как тесно от огней в этом океане! А во дворе мрак. Боязно разнять руки. В желтом свете фонаря качаются лохматые головы людей. В печурке догорают последние угли — маленький коралловый островок заливает черная вода ночи. Степь молчит, оглушенная тепловым ударом полдневного солнца.

На соседнем дворе тяжело вздыхает верблюд и чмокают губами длинноногие верблюжата. Почему-то ни разу не крикнул петух.

— Когда смотришь на небо, — вполголоса говорит Вера Павловна, — невольно тянешься вверх, словно звезды притягивают. И пусть бы эти плиты в Ливийской или какой там пустыне были действительно космодромом, с которого вернулся к звездам человек неба. Не хочу происходить от обезьяны!..

Угол двора прорезал острый лучик и, сжавшись в круглый комок, облепил кабину легковой машины.

— Древний философ сказал, что если бы звезды были видны только в каком-нибудь одном уголке Земли, то к этому месту двинулись бы толпы людей, чтоб взглянуть на чудесное зрелище…

— Подождите! — прервала меня Вера Павловна, насторожившись.

Кто-то снял с гвоздя фонарь и, подсвечивая спутникам, понес его в дом… Стихли голоса людей, нашедших ночлег… Сердито прогудел жук и канул в ночь, как в темную вечность… Щелкнула дверца легковой машины…

— Вера Павловна! — деликатно окликнул жену Крутицкий. — Пора!

— Иду, — поспешила ответить Вера Павловна.

Луч карманного фонарика выстелил ей светлую дорожку и через минуту погас.

— Между прочим, — заметил Крутицкий, — до самой ближайшей звезды… более четырех световых лет.

В печурке догорал последний огонек, накрываясь с головой серым одеялом пепла. Пропадали огни…

Я остался один под звездами, которые горели отдельно от земли и не гасли…

В степи, дожидаясь рассвета, беркуты спали на телеграфных столбах…

ЛАНДЫШИ

Поезд набирал скорость, стучали колеса на стыках, подрагивала стеклянная банка на столике, с букетом цветов, и Даня поминутно оборачивалась, поглядывая на ландыши, которые под фиолетовым мерцанием светильника казались горсткой снега, каким-то чудом занесенного в купе.

«Как бы не свалились со столика? — встревожилась она и приподнялась, придвинув банку с цветами поближе к окну.