И так же падал снег

Дане нужно было набраться мужества и твердости духа, чтоб перебороть скепсис Льва Лаце и разрядить атмосферу недоверия, которая устоялась в палате с той минуты, как была снята лангетка с руки упрямого, не верящего ни во что латыша.

Здесь он был старшим, его взгляд разделяли и молодые лейтенанты, солидарные с ним во всем: «Зачем зря мучить человека? Надо говорить правду!»

А она верила в свой метод, и нужно было вдохнуть эту веру в больного, иначе все ее старания будут напрасны. Ну, а что касается подозрений, на них — наплевать! Результат снимет все. Только бы Лаце поверил в ее чудодейственный массаж…

Иногда он даже покрикивал от боли, зарывался лицом в подушку: ложный стыд перед товарищами! Она его хорошо понимала: бывалый солдат — и вдруг эта «слабость».

Особой симпатии Даня к нему не питала, одно только чувство руководило ею: выходить больного во что бы то ни стало и, конечно, доказать свою правоту. Она была молода и так же упряма. Ей не хотелось сдаваться.

«Нашла коса на камень! — усмехались ребята. — Посмотрим кто кого…»

И вот все муки позади. Они на опушке леса. Он подносит ей букет ландышей:

— Это — тебе! Первые цветы, которые я сорвал, тебе!..

Он смотрит на нее пристально, в упор. И нет в его глазах колючих зрачков, нет того стального блеска, который всегда отталкивал Данинку, а словно растворилось в них высокое небо и они стали совсем-совсем голубыми.

«Как может измениться цвет глаз!» — удивляется она и слегка отступает от него. Но он в каком-то беспамятстве привлекает ее к себе, целует в лоб, в щеки, ищет губы…

Она не отвечает на его поцелуй. Придя в себя, Лаце стоит перед ней, опустив голову.

— Но почему, почему?.. Я же — от всей души! Хочу, чтоб мы всегда, на всю жизнь…

— Не надо, Лаце, у меня есть… друг, он пишет мне с фронта, я его жду.

— Но неужели ты так и останешься для меня только медицинской сестрой? Так нельзя, Данинка!..

В последние дни Лаце не стеснялся своих чувств, гордо и напоказ «носил» ее косынку, которую она подарила ему для перевязки руки. Вместе ходили в клуб, гуляли по аллеям парка…

Потом он часто писал ей, и все на открытках с ландышами и незабудками.

И вот теперь она едет на Рижское взморье, едет отдыхать по санаторной путевке, надеясь встретиться с Лаце, теперь инженером-диспетчером по снабжению энергией транспорта, совсем другим человеком. Встретит ли он ее, узнает ли в ней «свою Данинку»?

И все в купе волнуются за нее: «встретит ли, узнает ли ее человек, которого она выходила в дни военного лихолетья?»

Но Лев Лаце писал, что помнит Васильевский лес, помнит ландыши, собирается в отпуск и ждет ее этим летом. Возможно, все это продиктовано чувством благодарности: он всегда был вежлив и корректен, но несколько строчек обнадеживали:

«Сейчас в наших краях, — писал он, — ландыши в полном расцвете, и всегда они мне говорят о Васильеве, о моей дорогой Данинке, о нашем ландышевом лесу…»

Белый букет стоял в банке, на столике, и вздрагивал от каждого толчка поезда.

Лев Лаце встретил Даню на перроне. По букету цветов, с которым Даня стояла у окна вагона, он уже догадался, что это она!

И когда Дания Шафигулловна услышала его голос: — Данинка! — они поняла, что ничего им не забыто, что прошлое никуда не ушло, оно связалось с будущим и — может быть — навсегда…

ЧЕЛНИНСКИЕ НЕБОСКРЕБЫ

По улице Ибрагимова мы вышли к кольцевой дороге, что огибает северо-восточную окраину нового города, повернули на Московский проспект, где стены высотных зданий, облицованные зеркальной плиткой, отражали свет вечерних огней, схватывали бегущие лучи фар, и у меня было ощущение, что эти великолепные дома перенесены в одночасье из юго-западного района Москвы. И если бы те однополчанин Зия Закирович Закиров, у которого я постоянно останавливаюсь, когда бываю в Набережных Челнах, да не шумный молодой народ, захвативший нас в свой поток у остановки автобуса, блистающие стены домов показались бы мне миражом в непогожей прикамской степи.

Днем, издалека, жилые комплексы кажутся белыми замками, вставшими на плоскогорье, а вечером их свет завораживает, как огни сказочных дворцов, взявшихся невесть откуда.

Шесть лет назад здесь был пустырь. Помню темные силуэты первых двух домов, мимо которых мы проезжали по временным дорогам КамАЗа, да «теплые склады», похожие издали на игрушечные коробочки, кем-то оставленные в неоглядной степи. (Потом оказывались они огромными ангарами, где металось эхо монтажных работ и свободно бы разместился наш Казанский дворец спорта.) В Челны я наведывался часто и все-таки «не успевал» за городом. Начинался он вроде бы медленно, исподволь, и вдруг — целый комплекс домов! Потом еще один и еще: метростроевцы наращивали темпы.