И так же падал снег

— Не спится? — спросила соседка по купе. — Все беспокоитесь о своих ландышах?

— Хочется довести их в целости и сохранности, — и Даня положила рядом с цветами сумочку, преградив дорожку банке, которая медленно, но упорно двигалась к краю столика.

— Они у вас — как сейчас сорваны, — проговорила спутница. — И кому же это вы их везете?

— Старому другу.

— Вот как! — приподнялась соседка на локтях и внимательно поглядела на букет. — Разве в Риге не растут ландыши?

— Растут, но это — как бы вам сказать?.. Это городе как пароль.

— Пароль? — удивилась молодая спутница. — Не понимаю.

— По ним один человек должен узнать другого, — сухо проговорила Даня и откинулась головой на подушку.

— Расскажите, а? — послышался голос с верхней полки. — Интересно…

Оказывается, в купе никто не спал, и всех заинтриговала история с ландышами.

— Как это — один человек должен узнать другого по цветам?

— Мы не встречались с ним с сорок третьего года, — сказала Даня. — Но ландыши он должен помнить… Не может быть, чтобы он их забыл.

— С сорок третьего! — послышалось сверху. — Да это же сколько лет прошло?!

— Много-много. Давайте-ка спать: утро вечера мудренее.

— Ой, как интересно! — проговорила молодая спутница. — Мне даже спать расхотелось.

С верхней полки ей вторил мужской голос:

— Интересно, чем дело кончится? Какая-то сентиментальная история…

Даня поморщилась: не стоило ничего рассказывать. Но как-то все само собой получилось… А для многих, действительно, это может показаться сентиментальным: ландыши — и встреча уже немолодых людей, которые чуть ли не тридцать лет не видели друг друга. Молодость давно прошла, встретятся (если встретятся) совсем-совсем другие люди…

Даня поежилась от мысли, что Лаце может и не прийти на вокзал, хотя она и дала телеграмму. Мало ли забот у диспетчера по снабжению энергией транспорта? Не бросит же пост человек…

А в купе все ждут, чем дело кончится. У каждого — своя судьба, свои заботы, но всем необходимо убедиться, что ценности человеческие непреходящи, поверить в добро, или… махнуть рукой: сантименты! Время трепетных душ прошло.

«Ах, как может получиться неловко!» — вздохнула Даня и вспомнила строку из какого-то стихотворения: «В минувшее не ходят поезда».

Да, не ходят поезда и не летают самолеты, но у нее было такое ощущение, что она прямо из прошлого летит в будущее. Будущее манит, заставляет надеяться на новые радости, какие-то неожиданные открытия. И поезд идет от одной точки до другой, идет от вчерашнего в завтрашнее.

Вчера она была в Васильевском лесу, собирала вот эти ландыши. Кажется, даже на той опушке, где они с Лаце…

И опять, словно высвеченные лучом стосильного прожектора, встали в памяти эти сосны: золотые колонны в вечнозеленом храме.

Помнится, она остановилась на опушке, пропустив вперед Льва Лаце. Правая рука у него все еще была на перевязи (на ее косынке, которую она ему привезла из города в подарок). Сквозь кроны сосен пробивалось солнце. Сделав несколько шагов, Лаце остановился!

— Данинка! — вскрикнул он. — Смотри — ландыши! — И стал срывать их левой рукой, осторожно собирая в горсть правой — по одному стебельку. И они словно звенели своими белыми колокольчиками.

А она стоит, прислонившись спиной к стволу дерева: «Господи! Наконец-то, он пришел в себя… Сколько она вытерпела с ним! Два месяца беспрерывного массажа, в который он отказывался верить, кривил от боли губы: «Упражняйтесь, сестра, упражняйтесь!» Зарывался головой в подушку, чтоб не выдать слез, не показаться слабым. Ведь он с Ленинградского фронта! Солдат, добровольцем ушедший на передовую — с четвертого курса энергетического института!

Лаце был ранен 23 февраля 1943 года. Лежал в медсанбате в гипсе (сквозное пулевое ранение чуть выше локтя). Их эшелон чуть ли не месяц добирался до Казани. Перевязку в пути раненым никто не делал. Весь персонал — врачи и сестры — валились с ног: надо было сделать восемьсот операций в перевязочном пункте госпиталя!..

При первой же встрече с Лаце Даня поняла, что этот высокий, стройный латыш, с серыми, холодноватыми глазами будет не из легких больных. Подчеркнуто вежливый, немногословный, он как бы держал всех на дистанции, не позволял никому «копаться» в его душе и только требовал одного: правды. Он опасался анкилоза — неподвижности суставов, тревожился за свое будущее: ведь он — по существу — инженер. Если не на фронт — на производство. А что делать ему без правой руки? К тому ж, хирурги настаивали на ампутации и этого скрыть от него было невозможно.

На пути к операционному столу встала тогда медсестра Дания Шафигулловна Уразаева. Она буквально вымолила его у хирургов, взамен ножа предложив массаж…

Ежедневно, по тридцать-сорок минут, она массажировала руку Лаце, и молодые офицеры, которые лежали вместе с будущим инженером в палате, молча и сосредоточенно наблюдали за ее движениями: «Сущая ерунда — этот массаж! Просто медсестра втюрилась в симпатичного, интеллигентного латыша и не оставляет его в покое».