Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету

Тогда я впервые задумалась о том, что можно помочь не только себе, но и другим, и при этой мысли у меня закружилась голова. Я ехала одна в машине, размышляла, как можно улучшить жизнь других социопатов, и вдруг неожиданно для себя научилась новой эмоции. Идея просвещать таких, как я, казалась интересной, даже увлекательной. Я съехала с трассы и подумала: «Кто сказал, что социопаты не могут испытывать эмпатию?»

Вечером я планировала посидеть в интернете и поизучать научные работы, но, свернув на нашу улицу, заметила у дома папину машину. В гостиной работал телевизор, и я поспешила в дом, обрадовавшись неожиданной компании.

— Пап, ты же помнишь, что больше здесь не живешь? — пошутила я.

Он улыбнулся и ответил:

— Что поделать. Я по-прежнему чувствую себя как дома только здесь. — Он выключил телевизор и обнял меня. — Это ты так поздно с работы возвращаешься?

Мы коротко обнялись, и я высвободилась, чтобы скорее что-нибудь перекусить. Я умирала с голоду.

— Да, — ответила я, — у хозяев сегодня премьера. — Отец проследовал за мной на кухню, а я порылась в кухонном шкафу.

— В колледже все нормально? — спросил он и присел за кухонный островок. Он говорил странным тоном, и я насторожилась.

— Да, — медленно ответила я.

— Хорошо. — Он пристально посмотрел на меня и перешел к главному, видимо, к тому, о чем хотел поговорить со мной с самого начала: — Знаешь, мне не нравится, что ты так поздно возвращаешься с работы, ведь тебе надо учиться.

Я закатила глаза и вновь начала рыться на полках с аккуратно расставленными продуктами.

— Обычно я так поздно не прихожу.

— Я не только про сегодня, — он встревоженно посмотрел на меня. — Ты встаешь еще до рассвета, после занятий идешь на работу и задерживаешься до вечера, а иногда — до поздней ночи. А когда делаешь уроки и спишь?

Мы уже это проходили. Я знала, что отец не одобрял моего решения устроиться на работу одновременно с учебой в колледже. Он считал, что в колледже люди должны отрываться и веселиться. Не желая обострять обстановку, я подошла к островку, улыбнулась и откусила шоколадный батончик.

— Еще успею выспаться, — ответила я, но папа был неумолим.

— Патрик, я серьезно. Ты знаешь, я ценю упорный труд и считаю очень похвальным, что ты работаешь няней параллельно с учебой.

— Спасибо.

— Но ты так выгоришь. Тебе надо притормозить. Колледж — особое время, наслаждайся им, пока можешь.

Я закусила губу. Этот разговор начал меня раздражать.

— Ты не понимаешь, — сказала я.

Он потянулся через стол и взял меня за руку.

— Тогда сделай милость, дорогая, — сказал он, — объясни мне. — Он сжал мою руку. — Ты живешь здесь почти четыре года. Есть ли у тебя увлечения? И где твои друзья? — Он помолчал и добавил: — Что с тобой происходит, Патрик?

В тусклом свете кухонной лампы он выглядел таким спокойным, таким рациональным. И я подумала: «Что, если во всем ему признаться?»

Искушение было мне хорошо знакомо: я боролась с ним всю жизнь. И даже теперь колебалась между безопасностью, которую дарит ложь, и свободой, которую дарит правда. «Правда вас освободит!» Сколько раз я слышала эту мудрость и всякий раз желала, чтобы она оказалась верна. Но это правило, как и многие другие, не распространялось на таких людей, как я.

Нас, социопатов, правда не освобождала. Напротив, всякий раз, когда я решала сказать правду, меня ждали неприятности. А вот ложь дарила свободу. Однако обманывать окружающих было очень утомительно, хотя это и обеспечивало мне безопасность. Я слепила себе блеклую поддельную личность из вымышленных черт и несуществующих жизненных историй, но мне надоело притворяться. Это была одна из причин, почему я предпочитала одиночество. Проще быть одной, чем постоянно играть роль.

А может, зря я так старалась быть невидимкой? Может, перестать прятаться в тени и выйти в реальный мир? Я же была честна с Дэвидом и ни разу об этом не пожалела. Рядом с ним я всегда чувствовала себя в безопасности.

Я взглянула на папу. Его ласковые голубые глаза напоминали Тихий океан.

— Я расскажу, что со мной происходит, — сказала я, удивив нас обоих своей искренностью, — но тебе это не понравится.

Он крепко сжал мою руку:

— А ты попробуй.

Я кивнула, сделала глубокий вдох и заговорила. Я рассказала о своей апатии и деструктивных позывах. Призналась во всех преступлениях, которые совершала в детстве и продолжала совершать, и объяснила, как пытаюсь справляться со своими импульсами. Рассказала о трудностях в колледже и наших разговорах с доктором Слэк. Потом описала свои исследования и объяснила, почему должна быть все время занята.

— Вот почему мне нужна работа, — сказала я. — Мне нельзя иметь свободное время. Я не должна испытывать скуку. Это трудно объяснить, но, когда мне скучно, я будто вспоминаю, что не умею чувствовать. И это чувство — чувство, что ты ничего не чувствуешь, — толкает меня на дурные поступки. — Я пожала плечами. — Не всегда, но бывает.

Папа молча слушал меня, упершись взглядом в мраморную столешницу. Потом поднял голову и посмотрел на меня.