Я стираю свою тень

Я покивал, соглашаясь с родителем. Мне хотелось спросить, кто им сообщил о моем состоянии, но смог только промычать что-то невнятное. Мать это напугало и вызвало еще больше слез.

— Я тут поживу, пока ты не поправишься. Отец домой поедет, за хозяйством следить, а я всегда буду рядом. Даст Бог, скоро поправишься. Заберем тебя домой.

— В деревне работы много и безопасно, если не пить, — добавил отец.

Не скажу, что я обрадовался перспективе жить в деревне под присмотром родителей. Не для того я уехал от них, чтобы прожить такую же жизнь, как они. Меня напрягал их узкий кругозор и зацикленность на незначительных проблемах. Мир вокруг них развивался и менялся, а они будто этого не замечали. Всё, что их интересовало — это коровы, гуси, утки, будет дождь или нет, колорадские жуки и гусеницы в капусте. У матери еще было окно в мир в виде социальной сети, а у отца вообще ничего, связывающего с действительностью. На почве этого мы просто не понимали друг друга, вызывая взаимное раздражение.

Я покивал головой, будто согласился. Мать погладила мне лоб.

— Вот и хорошо. Работу тебе какую-нибудь в агрофирме найдем, невестку. У нас сейчас много незамужних. Нормальные мужики разъехались по городам да вахтам, а бабы остались. Выбрать есть из чего, даже если немым останешься, все равно возьмут.

От радужных перспектив захотелось скорее потерять сознание. В этом были мои родители. Дальше своей деревни видеть ничего не хотели. Я пожал теплую материнскую ладонь, чтобы она решила, что я ее поддерживаю, и успокоилась. Она так и поняла.

— Мы хотели тебе апельсинов купить, но доктор сказал, что тебе нельзя пока. Так что мы без гостинца. Как только можно будет, я тебе куплю и принесу. Кстати, там твои вещи лежат. Нам сказали, что их можно пока забрать, постирать. И карточка есть, можно будет ею воспользоваться? — спросила мать.

У них, конечно, денег всегда было в обрез, поэтому я согласно кивнул. Потянулся к тумбочке, чтобы взять в руки планшет с ручкой. Мать поняла мое намерение и подала их мне. Я нетвердой рукой написал четыре цифры, означающие код банковской карты. По моим воспоминаниям на ней должны были лежать деньги, собранные мною за десять месяцев, около тридцати тысяч рублей.

— А там деньги есть? — поинтересовался отец.

Я кивнул.

— Не переживай, напрасно тратить не будем, только на тебя, — трогательно пообещала мать. — У нас там тоже траты большие, корма покупать надо, цыплят.

В палату зашла санитарка и показала на время.

— Ладно, сынок, мы пошли, — мать поцеловала меня в лоб.

Отец подошел и пожал мою вялую ладонь.

— Выздоравливай, — пожелал он мне скупо, но по-другому не умел. Всегда стеснялся проявлять чувства на людях.

— Я приду завтра в это же время, в часы приема, — пообещала родительница.

Я кивнул и помахал им рукой.

С каждым новым днем я чувствовал улучшения. Мне разрешили вставать, ходить, затем делать зарядку, есть нормальную пищу. Вначале я испытывал головокружение и слабость от всего, но постепенно окреп. Меня перевели в палату, в которой лежали шесть человек. Меня сразу окрестили немым, потому что говорить я так и не научился. Мой язык превратился в чужеродный орган. Мать купила мне книгу для обучения языку жестов. От нечего делать я изучал ее, и кое-чему научился.

Однажды пришел следователь и показал мне телефон, который я не признал. Он сказал, что его нашли в том дачном участке, где и меня. Сим-карта в нем была не моей, и потому принадлежность его мне была под вопросом, хотя вроде бы и очевидна. У телефона не было никакой блокировки. Мы покопались в нем, чтобы найти что-нибудь значимое для моей памяти. В книге звонков остались несколько номеров. В основном звонки были сделаны на один номер.

— Сим-карта с этим номером так же официально не зарегистрирована, — сообщил мне следователь.

Я пожал плечами, не зная, что ответить на это. Тогда он открыл галерею и показал мне единственный снимок. На фоне ореола света, бьющего из окна, виднелся обнаженный женский силуэт. Точеная фигура с поднятыми вверх руками, удерживающими хвост из волос. Меня задел этот снимок. Я почувствовал к нему какую-то причастность, вызывающую растекающееся по телу тепло, как от забытого приятного события. Долго смотрел в экран, стараясь поймать воспоминание, но так и не смог. Мне осталось только глубоко вздохнуть. Следователь понял, как мне тяжело даются воспоминания.

— Мутное дельце, — произнес он. — Записывай, если вспомнишь.

Я кивнул. Он ушел, а у меня остался на душе ком необъяснимых чувств, вызывающий томление и беспокойство. Это очень неприятное состояние, когда ты не можешь понять причину зародившихся чувств. Я метался по больничному коридору, нарезая круги. Закрывал глаза и представлял себе силуэт девушки, и каждый раз меня накрывало волной чувств. Она была знакома мне, но как и откуда мог знать ее, я не представлял. На складе, в магазине или дома ее не было.

Уже стемнело. Больница отошла ко сну, и только на посту светился огонек лампы, освещая читающую книгу медсестру. Она краем глаза следила за мной. Не выдержав моей круговерти, она подошла.