Я тогда тебя забуду

— Жениться недолго, смотри, только бог накажет, долго жить прикажет. Я с первой-то бабой, до Анны, двадцать три года в аду горел. Потому не торопись. Разумно подойди. Женишься раз, а мучаешься век.

Иван потом не раз по пьянке вспоминал:

— И что я, дурак, Панкрата тогда не послушал! Мимо ушей пропустил.

На следующий день сваха опять принесла отказ:

— У них, говорят, дочь засватана. Ну, засватана что запродана. Не наша, значит.

Постепенно создавалась обстановка состязания, когда цель закрывает все и за ценой перестают стоять. Начали уже сомневаться в способностях Авдотьи-Мишихи:

— Да какая она сваха! Вошла в избу да руки погрела, так и сваха?

Наконец Авдотья-Мишиха прибежала радостная и веселая:

— Правду говорят: худой жених сватается, доброму путь кажет. Прослышала я, что в Соснове невеста есть. Сватался к ней Митя из Содомовцев, да отказали. Гордая больно.

Все ухватились за эту мысль, как утопающий за соломинку. Казалось бы, и не горит ничего. А хотелось скорее решить задачу, которая овладела умами всех коммунаров: женить Ивана во что бы то ни стало. И что все будто ополоумели? Женить любой ценой на ком угодно.

Авдотья-Мишиха убежала в Сосново. Вечером был разговор у нее с мамой:

— Была я у невесты. Думала, опять елку или сосну вынесут. Ниче, березой ответили. Согласие, значит, дали.

— Ну, и кто же она? Баска ли?

— Сирота. Без отца выросла. У матери их трое после мужика-то осталось. Ну, значится, ничего за ной не дают.

— Ну и что?

— Дак ведь и я говорю, что это даже хорошо. Вот ты погляди: бесприданница, а сватов — отбою нет.

— А что?

— Дак ведь, выходит, за достоинствами ее гоняются.

— А ты ее видела? Да что, кума, из тебя, как гвозди из старой доски, все вытаскивать надо?

— Видела. Красоты особой нет. Зато дельная, говорят, больно.

— Это и хорошо, поди, что не больно баска. Желающих меньше будет. Спокойнее жить.

Отец сказал:

— Ты, Авдотья, невесту выхваляешь, как цыган кобылу.

— Да я побожиться могу.

Отец промолчал: все знали, что ей побожиться ничего не стоит.

Договорились: завтра вечером ехать на смотрины. Если понравится, то сговор делать. Раз мать невесты вынесла свахе березу, значит, можно разговор вести.

В обед Авдотья-Мишиха вернулась из Соснова и сообщила, что там ждут сватов. Сразу отец пошел запрягать лошадей. Собирались ехать пятеро: отец, мама, Иван, бабка Парашкева, Авдотья-Мишиха. Когда расселись по саням (запрягли двух лошадей), я начал проситься, чтобы взяли и меня. Я никогда в Соснове не был. Говорили, что это богатая и большая деревня (в нашей было двадцать дворов, а в ней в два раза больше). Отец разрешил меня взять.

Мы выехали на двух кошевках. Запрягли хороших лошадей, чтобы не ударить лицом в грязь: как-никак сваты из коммуны.

Я волновался. Шутка ли, мы едем смотреть невесту. Я любил Ивана и считал, что он достоин хорошей девки. А сейчас вот мне ее и покажут. Тревожило предстоящее свидание с незнакомым человеком, который войдет в наш дом и станет своим.

Бабка Парашкева всю дорогу говорила. Видно, тоже была озабочена. Она рассказывала, как прежде все это делалось, но ее никто не слушал.

Когда мы подкатили и остановили лошадей у маленького дома, крытого соломой, мне сделалось как-то неуютно, невесело, не по себе, что ли. Опытным взглядом я сразу все оценил: изба по-черному. Мне показалось, что история моей жизни начинает поворачиваться обратно. Мы-то ведь живем в огромном новом двухэтажном доме. На всю волость, поди, один такой. А тут изба подымному.

Отец постучал в ворота, и вскоре нам открыл парень в черной блестящей шапке. Потом, на свету, я понял, что это не шапка, а волосы у него такие кудрявые.

Я помнил указание бабки Парашкевы, и когда входил в избу невесты, то вслед за взрослыми тоже взялся рукой за голбец. Так положено, такая примета есть.

Навстречу нам вышла маленькая, остроносая, очень смуглая, почти черная женщина, похожая на галку. Это сходство усиливалось еще тем, что она была вся в черном. Волосы ее были настолько черны и так гладко зачесаны, что казалось, будто у нее на голове черный платок из шелка. Она поклонилась, попросила раздеться и потом всех усадила за стол.

— Мы пришли с добрым делом к вам, — начал разговор отец. — В нашем жите хорош росток. Вишь, жених какой вырос.

Иван приосанился. Черная женщина пристально посмотрела на него и, поклонившись в сторону отца, проговорила:

— Бог вас спасет, что и нас из людей не выкинули.

Мама внимательно следила за ней, бабка Парашкева одобрительно кивала головой: дескать, эк, эк…

— А у вас, — продолжал отец, — невеста. Вот мы и приехали. Посмотреть да поговорить. Решайте. Люб, так сват, а не люб, так добрый человек. Мы в обиде не будем.

— Так, так, так, — снова заговорила, но уже менее решительно черная женщина. — Истинно говорите: сват, так сват, а не сват, ин добрый человек. И мы в обиде не останемся. Давайте посмотримся да поговорим.

Отец рассказал, что мы из коммуны. Оказывается, черная женщина, которая, как я сразу понял, была матерью невесты, знала отца.

— Ну, помилуйте, да кто же вас не знает! Во всей округе известны.