Я тогда тебя забуду

У меня от гордости спирало дыхание. Аксинья Филипповна — так звали мать невесты — крикнула куда-то за печь:

— Настасья! Вынеси что-нибудь. Попотчуй гостей.

Вышла невеста. Это была худая девка, остроносая, тоже похожая на галку, тоже вся в черном и с черными блестящими волосами, но в отличие от матери очень высокая. Она вошла как-то по-особому. Уважительно поклонилась отцу, маме, Ивану и бабке Парашкеве и улыбнулась мне. Поклон был и достаточно глубоким, и в то же время, показалось мне, гордым. Вспоминая этот момент, я сказал бы, что собственного достоинства она не унизила. И сейчас мне кажется необъяснимым, как в такой бедности она сумела на смотринах сохранить свое величие. В тот миг она была красива. Подойдя к столу, Настасья быстро расставила тарелки, стаканы и бутылки, положила ложки, ножи (потом станет известно, что все это было принесено от соседей).

Мать невесты быстро наполнила стаканы. Мне налили крепкого кислого квасу.

— Ну, со свиданьицем.

— Со знакомством.

Мужики выпили, бабы пригубили. Начался первый, малый запой невесты, первая пирушка между своими. Впереди еще будет много выпито и съедено, и обе стороны по уши влезут в долги. Сегодня должны дать согласие и решить кладку и приданое. Начинался сговор. Аксинья Филипповна говорила спокойно и уверенно, и такой тон подкупал и вызывал доверие:

— Ох, не байте. Дети отцу-матери больки. Каждому свой робенок близок к сердцу. А как вот, если мы да вдруг промахнемся, дак ведь обидно и досадно будет. Это ведь только тот может понять, кто страдание материнского сердца изведал, меру чувствительности имеет.

Все поддакивали и одобрительно кивали.

— Ой как жалко отпускать на сторону-то. Хотя и так поглядеть: дочь-то все равно чужая добыча. Дочь отцу-матери не корысть, не кормилица. Вот и холь да корми, учи да стереги, да потом в люди отдай.

Тут с печки раздался старушечий дребезжащий голос:

— Поверите, дочерины-то дети дороже своих.

Но Аксинья Филипповна так посмотрела на старуху, что та замолкла и больше не открывала рта, чтобы не сказать чего лишнего. Старуха тоже была черная и остроносая.

— Но это все присказка, — опять начала мать невесты, — а сказка-то впереди. Невеста-то наша сирота, да и без приданого. Что я могу одна сделать? Зато работница будет — поискать.

— Ну, — ответил на это отец, — наши родители, как говорят, за тем не гонители. Мы не за приданым приехали.

Сватья, будущая теща Ивана, не могла не понимать, что Настасья, ее дочь, не может произвести впечатление красавицы, и старалась приукрасить ее.

— Квашня-то плоха, что говорить, да притвор-то гож, — пела она, показывая на Настасью. — Но, слава богу, не в мать, а в отца пошла. Уж больно характером-то хороша, послухмяная, ну и дельная — поискать. Я-то, вишь, больно не баска, а отец-то был инператор.

— Ну и что не больно красивая, зато умна, видно?

— Да уж этим-то бог не обидел.

— Дак ведь на красивую-то глядеть хорошо, а с умной жить легко.

— Что и говорить, красивая-то на грех дается.

Настасья стояла ни жива ни мертва и от этого казалась все более и более некрасивой.

— Да что ты, сватья, девку совсем смутила. Девка как девка, — сказал отец, — и росту высокого, и стройная, и волос хороший. Значит, и внуков нам даст таких же. Красную жену не в стенку врезать, не картинка. Я вот взял в жены себе баскую-то, так всю жизнь мучаюсь.

Мама засмеялась и поперхнулась, закашляла. Настасья ушла за печку.

— Но зато девка моя умна. Ничего не знает, а все разумеет, — продолжала расхваливать свою дочь сватья.

Отцу такой разговор нравится, он его поддерживает:

— Ох, как верно, сватьюшка, говоришь. Чего девка не знает, то и красит ее.

Выпили, и снова налили, и опять выпили.

— Вот ведь как оно получается-то! — кричит бабка Парашкева, охмелев. — Бабы каются, а девки замуж собираются. И куда бы и зачем? Эх, дуры-дуры!

Но отец прерывает ее крик:

— Погоди, бабка, помолчи, тебя мы еще дома послушаем. Дай умному человеку поговорить. Ну, так как, сватья, сговор-то наш состоялся, выходит?

— Дак ведь не мне с ним жить, а ей, — говорит сватья.

Потом наливает себе, отцу, Ивану, маме, бабке Парашкеве, выпивает сама, настойчиво и терпеливо ждет, внимательно оглядывая гостей, пока все выпьют, и говорит:

— У доброй девки ни ушей, ни глаз не должно быть. Ей и смотреть на тебя нечего.

А сама все-таки долго смотрит на Ивана и говорит:

— Ну, чем не жених! Да я бы и минуты не раздумывала, если бы за такого-то. Босиком бы за этаким-то побежала. Я и спрашивать ее не буду. Нече время терять. Как я скажу!

— А вот ведь, не видав, девке-то верится, — опять вступает в разговор бабка Парашкева. — Все счастье какое-то замужем чуется. А где оно?

Но отец опять грубо прерывает ее:

— Погоди, говорю тебе, бабка. А ты, — обращается он к Ивану, — гляди, что покупаешь. Твои деньги, твои и глаза.

Тот встал. Настасья вышла из-за печки и встала рядом, раскрасневшаяся и будто опять похорошевшая. Глаза ее в мольбе и покорности смотрели на Ивана. Иван сказал:

— Так ведь я воле родительской рази перечу?

Теща подошла к нему, поцеловала в губы: