Я вернусь через тысячу лет

– Верно. Пишу. В рубке – за твоей спиной. В библиотеке. И главное – мысленно.

– И пишешь медленно. Потому что прячешься.

– Тоже верно.

– А зачем прячешься? От кого?

– Боюсь – вдруг не выйдет. Ты не говори пока – ни Бруно, ни Изольде, ладно? Я уже давно не писала рассказов. Отвыкла.

– А вообще – писала?

– Немного. Тоже фантастику. Их печатали в Риге, на латышском. А потом перевели в Вильнюсе и в Таллине.

– Из-за этих рассказов тебя и взяли в “Малахит”?

– А ты думал – из-за тонкой талии?

– И я узнаю это только сейчас! А мы уже больше двадцати лет женаты! По всем правилам надо обидеться.

– Не обидишься – бессмысленно.

– Но почему ты молчала?

– У меня ничего не писалось в “Малахите”. Ничего! Я так мучилась! Плакала даже. И было такое ощущение, будто я всех обманула. Теперь понимаешь?

– Пытаюсь. Но у тебя выйдет, Рута! Непременно! Я в тебя верю! И будешь ты фантастом Риты, Бирута нежная моя!

– Ты несносный человек, Сашка! С тобой совершенно невозможно говорить серьезно!

– Ты уверена?

– Вижу.

– А если я подкину тебе идею?

– Какую еще идею?

– Серьезную.

– Разве ты на это способен?

– Рискни.

– Хорошо. Рискую. Гони идею.

– Я дам тебе коэму, Рут. Ту, свэю... С обратной связью. А ты запишешь рассказ в нее. Это быстро и... впечатляюще.

– А это возможно?

– Для того они и созданы.

– Для рассказов?

– Не только. Но во всяком случае – не для баловства.

– Честно говоря, Сашка, я смутно представляю себе, для чего нужны эти коэмы. Мне всегда казалось, что это лишь любопытный технический эксперимент. Не более. Ну, выдумал, возишься... Мужчина должен возиться с чем-то техническим. Мне так всегда говорила моя мама. И советовала не мешать. “Пусть, мол, лучше возится с машинами, чем заглядывается на других женщин”.

– А между прочим, не я их выдумал.

– Кто же?

– Один фантаст. Еще два с половиной века назад. Но тогда их не могли сделать. Не было отправных приборов. А потом появились приборы, но забыли книжку того фантаста. И вот я случайно на нее наткнулся...

Я прикусил язык, потому что чуть было не сказал: “Таня посоветовала”. А Бирута совершенно не выносит упоминаний о Тане.

– И что же писал тот фантаст?

– Он рассказывал о далекой планете. Там эти коробочки эмоциональной памяти были вместо книг.

– Любопытно!

– Вот и давай попробуем! Может, тот фантаст неплохо придумал? Ведь я не мог сам записать в коробочку новый рассказ. Так сказать, по ограниченности способностей. Записывал поездки, какие-то реальные события. В общем, нечто документальное, сохранившееся в памяти. А ты можешь представить и записать выдуманное. И вот тогда будет на полную катушку.

– Расскажи подробнее, Сашка. Что писал тот фантаст?

– У тебя хватит терпения?

– Видимо.

– Тогда слушай. Далекая планета. Книги на ней ушли в прошлое. Библиотеки стали архивами, в которые заглядывают лишь историки. На протяжении целого века книги – уже не бумажные, полимерные! – вытеснялись коробочками эмоциональной памяти. Никто не запрещал одно, не вводил декретами другое. Каждый пользовался чем хотел. Но коробочки были удобнее, и люди предпочитали пользоваться ими. В коробочках аккумулировались биотоки мозга тех людей, которые вообще способны творить. Это были записи виденного, пережитого, выдуманного. Вот как у нас с тобой – документальное и художественное. Доходит?

– Ты рассказывай! Когда не дойдет – спрошу.

– Коробочки – двух видов: записи и воспроизведения. То есть записывающие еще и воспроизводят. Для пробы, для просмотра. Но воспроизводящие – уже не записывают. Эти – только для читателя. Массовая продукция.

– А какие сделал ты?

– Первые. Для записи. Но они и воспроизводят.

– А что сделал Верхов?

– Только запись. Воспроизведение у него – лишь на экране. Не в мозгу.

– А коробочку только воспроизведения ты не делал?

– Зачем? Это – половина моей. Любой техник разделит. И заряжаться они должны механически. Как печать с набора. От одной коробочки записи – хоть сто тысяч коробочек воспроизведения.

– Что еше было у того фантаста?

– Дальше у него шла организация. И последствия.

– Расскажи.

– Организация такая. Законченные записи шли на советы специалистов. Если художественная литература – записи просматривали писатели. Если наука – ученые соответствующего профиля. Если мемуары – люди, хорошо знающие эпоху. Усиливающая аппаратура вызывала одновременно в мозгу всех членов совета те впечатления и эмоции, которые были записаны в коробочке. Если запись признавали интересной, поучительной – ее размножали. Сколько потребуется. Образцы записей поступали во все крупные центры планеты. Как на Земле – книги. И каждый центр мог при необходимости изготовить любое количество копий.

– А если совет забракует?

– Сдавали в архив. Но архивы периодически просматривались самыми молодыми специалистами. Так сказать, дублерами членов совета. И если молодым нравилась отклоненная запись – ее немедленно размножали. По общим правилам. У стариков не было права вето.