Я вернусь через тысячу лет

– Конечно! Так сказать, чувство долга. Но не желание сердца. Мы все еще слишком земные. На Рите с нас это послетает. А Марату там будет легче, чем нам. Он естественнее. И понадобится – он скорее сможет найти общий язык с туземцами.

– А ты, видно, твердо уверен, что мы на Рите станем другими, – заметил я. – Ты и в “Малахите” это говорил...

– Это неизбежно, Сандро! Ведь там наверняка многого будет не хватать. Согласен?

– Разумеется! Особенно на первых порах.

– А нехватка чего-то жизненно важного всегда разжигает страсти. Если В древнем племени не хватало женщин – их крали из другого племени. Или отбивали силой. Если не хватало хлеба – человек далеко не всегда пахал землю, чтобы его добыть. Иногда он просто убивал другого человека и забирал его хлеб.

– Бруно, дорогой! Так ведь именно в этом случае он не был человеком! Человек – пахал! А убивал – зверь!

– Согласен! Кто спорит? Но зверь просыпался в человеке!

– Неужели ты думаешь, в ком-то из нас?..

Я не договорил. Вдруг подумал о Женьке Верхове. Если в школьные годы он мог делать подлости... Каким же он станет, когда обстоятельства сложатся жестокие, неумолимые? Разве могу я поручиться, что в нем не проснется тот безжалостный зверь, о котором говорит Бруно?

– А ты можешь поручиться? – спросил он, как бы прочитав мои мысли. – Ты можешь поручиться за любого на этом корабле?

Я молчал. Может, за любого и поручился бы. Но за Женьку?..

– А я не могу поручиться даже за себя, – признался Бруно. – Уверен только, что в человеческих обстоятельствах всегда буду человеком. Но если обстоятельства потребуют жестокости, может, стану жестоким.

– Человек должен всегда оставаться человеком, – тихо сказала Бирута. – Даже в нечеловеческих обстоятельствах.

А я все молчал. Думал уже о себе. Никогда я не был жестоким. И считал, что не могу.

Но сейчас Бруно в чем-то поколебал меня. Может, все-таки могу?..

Он все еще смотрел на меня. Потом понимающе улыбнулся.

– Копаешься в себе? Истинно человеческое занятие! Бруно провел ладонью по своим коротким, торчащим “ежиком” волосам и повернул голову к Бируте.

– Ты, конечно, права, Рута! – Он вздохнул. – Но только если говорить об идеале. А идеалы – они всегда в меньшинстве. Общество, конечно, стремится к идеалу. Но оно грубо ошибется, если примет человеческий идеал за среднее арифметическое.

– Однажды оно приняло – и не ошиблось, – тихо возразила Бирута.

– Что ты имеешь в виду?

– Войну с фашизмом в двадцатом веке. Россию в этой войне. Тогда как раз средним арифметическим был идеал. Ни одна буря на Земле, ни до, ни после, не дала столько истинных героев. Ошибка общества даже заключалась тогда в обратном. Людей считали менее идеальными, чем они были на самом деле.

Бруно посерьезнел, задумался.

– Я не силен в русской истории, – наконец сказал он. – Но она всегда вызывала у меня глубочайшее уважение. Наверно, вы правы, ребята. В том, что касается России. Но я не уверен, что на Рите будут действовать законы русской истории.

7. “Нам никогда не узнать...”

— Знаешь, вот уже сколько дней думаю об этом радиомаяке.

И страшно обидно!

Бирута говорит по-обычному тихо, даже будто сонно. Она лежит на койке в нашей каюте и, закинув руки под голову, смотрит в потолок. Мы недавно проснулись. До начала дежурства еще три часа. Успеем и позавтракать, и позаниматься в спортзале, и посидеть над проекторами в библиотеке.

– Отчего же тебе обидно, Рут?

– Оттого, что нам никогда не узнать, какая там цивилизация, какие существа. Люди это или не люди... Как они живут... Что умеют... Как любят... Обидно из-за нашего бессилия! Мы даже не можем сообщить на Землю об этом маяке. Всего одна финишная ракета! И нужно ждать двадцать лет, чтоб ее отправить!.. А представляешь, какой переполох поднялся бы в Солнечной системе от такого сообщения? Но целые поколения там умрут, так и не узнав об этой цивилизации, о братьях по разуму.

– А может, не было бы никакого переполоха? Ведь люди давно догадались, что в шаровых скоплениях – древние цивилизации. Но нам они пока недоступны. А им, видимо, не до нас.

– Вот это и обидно, Сашка! Есть разумные существа, и в конце концов они нас ищут – тут ты не прав! – иначе для чего бы они ставили эти радиомаяки? А добраться до них мы не можем... Конечно, когда-нибудь... Но мы не доживем. Мы не узнаем. А так хочется знать!

– Подумай, Рут, о тех – ну, например, в двадцатом веке, – кто мечтал узнать хотя бы о Рите! Они первыми пробивали дорогу в космос, рисковали, гибли, а результатов не дождались. Результаты достались тем, кто селился на Марсе, на Венере. Нам достались. И мы что-то для кого-то оставим. Так устроена жизнь.

– Да я не меркантильна, Сашка! Я даже не хочу пользоваться результатами. Хочу только знать их! Обидно умереть и не узнать, чем кончилось твое открытие. Наверно, я буду писать, Сашка... Какой-нибудь фантастический рассказ об экспедиции к шаровому скоплению. К той самой цивилизации. Мне ее не узнать – так хоть придумаю!

– Ты говоришь так, словно уже пишешь.

– Как ты догадался?

– Чуть-чуть знаю тебя.