Яблочные дни. Часть II. Мыши и тени

Кровь оросила платок красным. Райнеро обнял Урсулу, так она не боялась и приступы проходили быстрее. Алый сгусток на рукаве сорочки, бледные губы в крови. Принц Рекенья осторожно промокнул их, отложил окровавленный платок. Урсула тяжело вздохнула, впалая грудь дрожала. Исхудавшая ручка судорожно сжала запястье Райнеро.

— Рануччо, ты должен уйти. Я не хочу… чтобы ты видел… — она опять задыхалась от кашля.

— Нет, я буду здесь. — Он только крепче прижал к себе жену. Кашель утих, но ненадолго, почти не прекращался. — Сейчас ночь, вот ты и боишься, заячье сердечко. Подожди, скоро утро, я вынесу тебя в патио, и мы как вчера просидим там весь день. Хочешь, раскроем окно? Тебе станет легче дышать… Я сейчас.

Райнеро метнулся к окну, ночная прохлада хлынула в комнату живительным потоком, и почему не додумался раньше?

— Сегодня звёзды тебе улыбаются, любимая. Твоя звезда так сияет! Урсула?

Отвернув головку, она тихо лежала на подушках. Что ей звёзды, кашель совсем не оставил сил. Райнеро вернулся к кровати, вынул чистый платок. Сейчас приступ повторится.

Урсула приоткрыла глаза и слабо улыбнулась:

— Я буду тебе той звездой.

Кашель, Райнеро обнял её, прижал к губам платок. Алое на белом, крови слишком много, раньше такого не было. Почти прозрачные веки сомкнулись, судорожный вздох, хрип. Райнеро поцеловал Урсулу в спутанные волосы, как же она слаба и измучена… И до болезни лицо её казалось детским, за месяц она совсем стала похожа на ребёнка, худенькая девочка с ввалившимися щеками и огромными, тусклыми глазами. Та, что тайно стала ему женой, таяла у него на руках, а он ничего не мог сделать, только держать покрепче.

— Я тебя не отпущу, слышишь? Мы ещё посмотрим на эти звёзды, вместе… Хочешь, прямо сейчас? — Он хотел взять её на руки, когда Урсула слабо вздохнула и затихла. — Урсула? Нет, подожди…

Невозможно поверить. Этого не может быть, нет! Она уснула, просто уснула, этот кашель отнимает все силы… Но пальчики больше не стискивают его запястье, не слышно слабого дыхания. Алые капли на белых губах, золотые волосы разметались по подушке.

— Прошу тебя, проснись…

Осторожно поднять на руки любимую жену, прижать к себе и больше не отпустить. Она любила смотреть на звёзды…

Райнеро подошёл к окну, небо замерцало и расплылось. Урсула не шевелилась, головка запрокинута, безвольно свисает рука, на белом рукаве сорочки алая россыпь, как созвездие. Райнеро поцеловал белые губы, они ещё хранили тепло. Или это кровь их согревала? Она не может умереть, не его Урсула, как это возможно? Сейчас она проснётся, откроет глаза, ручка вновь коснётся его щеки, «Рануччо» — прошепчут губы.

— Урсула…прошу…

Голос дрогнул, Райнеро сжал жену в объятиях, зарылся лицом в волосы. Они пахли лекарствами, у них не было прежнего тёплого, сладкого аромата. Не слышно сердечка, оно больше не боится.

Внутри что-то сжалось и разорвалось, сдавливая горло, грудь. Горячие слёзы падали на белое лицо Урсулы, тонкую шейку, они согреют, она не должна замёрзнуть.

Он держал на руках жену, бесконечно вглядываясь в шедшее от его слёз рябью личико, и в то же время уносился прочь верхом на чёрной гибели с человеческим именем Марсио, он гладил её мягкие волосы и в то же время ощущал под ладонями короткую гладкую конскую шерсть, он глох от стука своего сердца, и в то же время в ушах звенел отчётливый дробный цокот.

Райнеро отнял лицо от гривы, ветер прошёлся по коже шершавым касанием, но не ему высушить слёзы, это оставалось по силам только солнцу, и в Эскарлоте каждый знал, где искать его ночью.

Джериб остановился, понуро опустив голову. Чувствовал горе хозяина или терпел его на спине из последних сил? Райнеро обещал Урсуле, что ещё прокатит её на Марсио. Не сбылось… Он сморгнул мутную пелену перед глазами, мир вокруг немного разъяснился. Марсио вынес его на окраину города, на крохотную пустынную площадь, сквозь её камень недвижно ползло растение-колючка. По левой стороне качали ветвями тополя, плакали, склонившись над пересохшим фонтаном. По правой ночь тщилась стереть фасад часовенки, и без того всеми покинутой. Райнеро узнал это место. Год назад тут иссяк колодец, и жители переселились, но сносить часовню всеблозианнейший король Франциско запретил…

Убогая одностворчатая дверь была прикрыта только для вида. Толчок, и он внутри, нашёл ночью солнце. Из белесых солнечных волн поднялась кропильница, Райнеро сунул было внутрь пальцы, но святая вода испарилась давным-давно.

Он шёл вперёд, запинаясь, переворачивая молитвенные скамеечки, шарахаясь из стороны в сторону, пока не ушиб плечо. Раздался треск, по щеке хлестнула затхлая тряпка. Он чихнул. В воздухе ожили запахи пыли, сухого дерева, давно рассеявшихся благовоний. Он налетел на исповедальню… А что алтарь? Где же Пречистая, солнце? Он вернулся в узкий проход, всмотрелся вперёд, сморгнув пелену. Каменный монолит без облачения стоял на возвышении, обливаемый белой волной, за ним вместо алтарной картины поблескивал витраж. Сгодится!