Янычары. «Великолепный век» продолжается!

Эме едва не проболталась, забыв об обещании, которое дала. Конечно, проще было бы сказать, что султан намерен завоевать ее сердце, но, во-первых, она обещала молчать, во-вторых, кто же в такое поверит?

Чтобы успокоить Далал и избавиться от ненужных расспросов, Эме все же сказала:

– Повелитель еще позовет меня к себе. Просто ему сегодня… немного не до меня.

– А… – уже удовлетворенно протянула Далал. – Что ж, такое бывает. Но он действительно не рассердился на тебя?

Ответом послужил приход евнуха, который протянул Эме браслет из отменного жемчуга:

– Повелитель сказал, что вы забыли свой подарок, госпожа.

– Благодарю Повелителя, я действительно рассеянна.

Уже через несколько минут гарем непостижимым образом знал, что Повелитель вызывал к себе новенькую, о чем-то поговорил с ней, подарил роскошный браслет, а эта растяпа там его и оставила!

Обстоятельно обсудив бестолковое поведение новенькой, обитатели гарема пришли к выводу, что эта долго не задержится, ее можно не бояться.

А сама Эме была в смятении.

Она должна бы чувствовать ненависть к султану, державшему в Клетке ее любимого, ненависть, потому что само существование этого человека делало Селима уязвимым, а ее лишало надежды принадлежать шехзаде. Совсем недавно так и было, Эме не ненавидела Абдул-Хамида, но чувствовала к нему неприязнь.

Но это было только до сегодняшнего дня. Однако Абдул-Хамид оказался вовсе не таким кровожадным и жестоким, он не ненавидел Селима, а всего лишь хотел, чтобы тот пересидел смутное время взаперти, а саму Эме вовсе не собирался делать послушной куклой. Более того, султан вознамерился завоевать ее сердце!

При воспоминании об этом Эме возмутилась:

– Да как он смеет?! Да кто ему позволил?!

Хорошо, что не произнесла этого вслух, более нелепого возмущения в гареме не слышали. Рабыня возмущалась тем, что Повелитель не швырнул ее на постель и не взял силой, приказав потом бросить за непокорность в Босфор, а долго и мягко беседовал и вообще намеревался завоевывать ее сердце!

В ее комнатах уже был порядок, вещи разложены и расставлены, хотя таковых немного. Но Эсме Султан прислала еще ковры, подушки и красивое блюдо для фруктов. В отличие от коридоров, в комнатах горели свечи, Омер принес от султанши еще и три больших подсвечника.

Но Эме лишь взглянула на свои покои и множество красивых вещей в них, она словно боялась расплескать что-то очень важное, что родилось внутри за последние несколько часов. Еще утром было отчаяние – когда Михришах Султан объявила, что отдает ее Повелителю, потом горечь из-за принятого решения (хотя кто бы ее спрашивал), а теперь вот родилась какая-то надежда. Эме и сама бы не могла объяснить, на что вдруг стала надеяться, но показалось, что в темноте вдали загорелся огонек.

Далал, почувствовавшая, что с подопечной что-то не так, попыталась выяснить:

– Что с тобой делал султан?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Только погладил рукой по щеке, и все.

– Накшидиль, ты ему не нагрубила?

– Нет же! Повелитель обещал научить меня турецкому, а его нужно учить французскому.

Далал недоверчиво покачала головой:

– Повелитель говорит по-французски и без твоей учебы. А тебя турецкому научим без него.

– Вот еще!

Далал снова внимательно вгляделась в лицо подопечной:

– Да что с тобой?

Девушка присела на край постели и вдруг прошептала:

– Я не могу его ненавидеть, он добрый… и умный…

– Кого ненавидеть?! – схватилась за сердце Далал.

– Повелителя.

– Кого?! Накшидиль, кто тебе сказал, что ты должна его… Кто?!

– Но он держит взаперти шехзаде Селима.

Далал поспешно вскочила и плотно прикрыла дверь в крошечную спальню. Вернулась на место, зашептала почти на ухо:

– О Селиме забудь! Совсем забудь, словно и не видела его никогда! Слышишь меня? Не смей думать даже!

Она еще долго убеждала Эме, что с той самой минуты, как Повелитель принял ее в качестве дара от Михришах Султан, шехзаде Селим перестал существовать.

– Ты можешь помогать ему стать султаном, но о том, что он мужчина, забудь! Слышишь? Он чужой мужчина, а ты для него чужая женщина.

Эме все это понимала умом, но сердце признавать такую страшную истину не желало. В конце концов, ей было всего шестнадцать, она впервые влюбилась, могла принадлежать возлюбленному, но вместо этого принадлежит его старому дяде!

Как тут не отчаяться?

Мучился и султан…

Абдул-Хамид был честен сам с собой – он влюбился в эту девушку с первого взгляда, как только встретился с ее синими омутами, так и утонул в них. Но Накшидиль юна, а он почти стар, у него могла бы быть такая внучка. Могла бы… если бы не почти четыре десятка лет, проведенных в одиночестве в Клетке. Эти тридцать восемь лет съели лучшую часть его жизни, вышел из заточения пятидесятилетним, попав туда совсем мальчишкой.

Он не ведал первой любви тогда, когда это происходит у остальных мужчин, не знал, как бьется сердце, если глаза встретятся с чудными очами в прорези яшмака, не вздыхал из-за гибкого стана, мелькнувшего на дорожке сада…