Язык милосердия. Воспоминания медсестры

«Гелиокс закачивают в гелиевые воздушные шарики, – рассказываю я больной девочке, разговаривая с ней сквозь свист ее кислородной маски. – И именно благодаря ему мы знаем, что дельфины на самом деле не свистят. Ученые наблюдали, как передается дельфиний свист в воздухе и в гелиоксе, и гелиокс помог это доказать». Девочка поднимает на меня взгляд своих широко открытых глаз. Я смеюсь, сажаю ее к себе на колени и сочиняю историю про дельфина. Но не каждый день состоит из рассказов и нежностей.

Когда я начала работать медсестрой, я не представляла себе ничего более угнетающего, чем уход за больными детьми. Но вот я ухаживаю за ребенком, который по какой-то неизвестной причине болен кардиомиопатией – заболеванием, при котором сердце имеет увеличенные размеры. Она подросток. Я смотрю на ее лицо, на крохотные кислородные трубки у нее в носу. Она глядит на рентгеновский снимок, который держит перед ней врач, показывая, что ее увеличенное сердце занимает слишком много места. Ей не выжить. «У меня слишком большое сердце?» – спрашивает она.

Любые роды – это некая крайность. Пограничная зона человеческого существования. Я узнаю это гораздо позднее, когда рождается моя собственная дочь. Я лежу, ноги закинуты на подставки, какие-то люди то входят в палату, то снова выходят, пожимают руку отцу ребенка – он врач и всех здесь знает. Они приветствуют мою вагину (которая, я почти уверена, совсем не похожа на раковину), но это последнее, что сейчас меня волнует. Я чувствую себя так, будто меня медленно переезжает грузовик. У меня медикализированные роды, а в палате полно датчиков, врачей и приборов. Моя дочка застряла, и ее вытаскивают из меня при помощи инструментов. Кровотечение. Но все же мои роды считаются нормальными.

Даже роды Скарлетт – абсолютно обычные роды – показались мне совершенно потусторонним явлением. Любые роды – это нечто невероятное. Но наблюдать за тем, как рождается ребенок, это одно. А наблюдать за тем, как рождается ребенок, когда родители знают, что у него серьезное и потенциально смертельное заболевание, – это совсем другое. Это необычные роды.

Малыш Мерфи, возможно, не поедет домой. Клэр Мерфи уткнула подбородок в грудь, и я слышу, как она скрипит зубами. Ее акушерка Прити – невысокая женщина в темно-фиолетовой форме и фартуке. В палате много людей: педиатр, неонатолог (врач, занимающийся лечением новорожденных) и еще одна акушерка, которую я не узнаю. Она топчется около реанимационной системы – своеобразного инкубатора с установленным сверху обогревателем и индикаторами, в который через небольшой мешок поступает кислород или воздух, чтобы при необходимости облегчить младенцу дыхание. Муж Клэр, Ричард, стоит рядом с ней, поглаживая ее по волосам и по щеке. Он выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. Другой рукой он сжимает спинку пластикового стула, а его плечи шевелятся при каждом вдохе. Стоящая около реанимационной системы акушерка обсуждает с врачами настройки приборов. Но несмотря на то что в комнате полно народу, по сути, единственные действующие лица – это Клэр и ее акушерка.

– Слушай мой голос, – говорит Прити. – Ты это сделаешь. Мы сделаем это вместе. Я вижу головку твоего ребенка. На ней уже много волос.

Она сидит в изножье кровати и смотрит вверх, на руках – перчатки, рядом – открытый родильный набор, полотенца наготове (одно – чтобы вытереть околоплодную жидкость, другое – чтобы согреть ребенка).

На Клэр сверху надета футболка, а снизу – ничего, но ее укрыли простыней, а на ногах у нее носки – пушистые, в фиолетовую и розовую полоску, такие можно увидеть на ком-нибудь зимой. Она оглядывается по сторонам, мотая головой. Она не кричит от боли. Но и не тужится. Рядом с ней стоит прибор, который измеряет сердцебиение малышки, отображая его в виде волн и звуковых сигналов, и он без конца пищит.

– Не волнуйся об этом, – говорит Прити. – Только мой голос. Я хочу, чтобы на следующей схватке ты немножко потужилась. Не очень сильно – ребенок почти вышел, – совсем чуть-чуть.

Врачи переглядываются между собой:

– Может, позвать Клодетт?

Насколько я понимаю, Клодетт – это главный врач акушерского отделения. Врач, который может сделать кесарево сечение или вытащить ребенка при помощи вакуум-экстрактора (нечто вроде присоски) или щипцов.

Прити поднимает голову, ее голос меняется.

– Нам помощь не нужна. Клэр родит своего ребенка сама.

Акушерство – это странное искусство. Здесь дело не в технических аспектах оборудования, которое может облегчить роды, гораздо важнее в нужный момент принять правильное решение. Прити говорит мне: «Опытная акушерка может рассказать о женщине все – будет ли она тужиться, справится ли она без эпидуралки и когда следует отреагировать на ее просьбу вколоть обезболивающее. Потому что мы это знаем». Это совсем не то, что говорила мне годами ранее Фрэнсис. Как и в сестринском деле, в акушерстве есть много разных нюансов.

Но не похоже, что Клэр тужится достаточно сильно. Прити привстает и смотрит прямо на нее: