Идеально другие. Художники о шестидесятых

Дом купить мне помогли друзья — Дуровы, потомки кавалерист-девицы, писавшей замечательные повести. Добрейшие люди Дуровы, они меня встречали и провожали в Париже, одолжили денег и много мне помогали, когда я жила в Париже и платить за квартиру было нечем. Этот несчастный дом мы купили за гроши, но имели руки, чтобы все сделать. Раньше я любила делать развеску, был жар какой-то менять экспозиции, теперь я уже устала, висит и висит. У меня много чужих акварелей — немухинские, английские, случайно купленные на брокантах, прекрасная, тонкая была итальянская акварель. Как-то пришли деревенские люди, Колей Вечтомовым заинтересовались. У меня есть приятель-художник, его родители живут у нас, милый, хороший парень — думаю, последний француз, живущий в нашей деревне. Жена нашего мэра преподает катехизис детям, но никогда не говорит «бонжур». Что это, набожность? Но если ты встречаешь человека, ты с ним здороваешься, правда? А во Франции это было всегда при встрече, «добрый день» или «утро». Я, правда, все время говорю «бонжур», не говорю «бонсуар». Религия заканчивается, но у нас был замечательный кюре, с которым я очень дружила. Когда я отзывалась не очень хорошо о России, он, француз, всегда говорил: «Россия — одна! Святая Русь — и больше такой нет!» Моя картина посвящена ему и называется «Две совы». Он умер, и у него остались две совы, а деревенские боятся сов, якобы они предвещают смерть. Одна его искала, проникла в комнату, когда он еще не умер, а другая на окне сидела, ждала его. Я их нашла в ужасном положении, взяла и принесла домой. Когда сова умерла, под крыльями был рисунок такого цвета, какой никакому художнику не приснится. И я стала делать эту картину.

Лида, как вы работаете, как приходят картины?

Когда работаешь, процесс необъяснимый, трудно объяснить, как работали Рембрандт или Рафаэль или Тициан. Не говоря уже про моего любимого Эль Греко, которого я полюбила через Сезанна. Раньше он не был для меня такой грандиозной фигурой, сейчас я не знаю никого лучше. В прошлом году в Испании была выставка, посвященная Эль Греко, и там была моя работа — так совпало, мне было так лестно, так радостно, такой художник и столько пережил. Самые великие художники, как я считала, и считаю до сих пор, это Леонардо, Эль Греко, Рембрандт. Рафаэля я не беру в эту компанию, он слишком большой счастливчик. Рафаэль был как птица — роскошная, красивая птица. Он дает больше радости. Но самый великий — русский грек Дионисий из Ферапонтова монастыря. Коля Гусев, с которым мы вместе учились, из пластика сделал копию Ферапонтова монастыря изнутри со всеми фресками в красках, посвятив этому всю свою жизнь. Но я никогда не слышала, чтобы на Западе кто-то сказал о нем.

А что важнее в ваших работах — смысл или ассоциации?

Очень много можно говорить на эту тему — кредо художника. Есть вещи, о которых нельзя даже говорить. Потому что, если вы берете какую-то тему и воплощаете ее на картине, это очень индивидуально. Бывают религиозные темы, которые для кого-то не играют совершенно никакой роли, а для художника очень важны. Но говорить об этом очень трудно или даже не нужно, потому что все, что касается проблем духа, слишком тонко и сложно. Вопрос трудный и неразрешимый, художник явление редкое на нашей земле. И сказать, что определено этому, а что тому, очень сложно. Рембрандт сначала был модный художник, писал блестящие полотна, а потом оказался в какой-то каморке и писал картины совсем другого толка, вкладывая все, что он знал и имел, никаких денег ему не надо было. Я хочу собрать все знания свои, чтобы выразить на холсте чистоту принципа.

Лида, как вы делаете циклы посвящений поэтам и музыкантам?