Идеально другие. Художники о шестидесятых

Есть книга английского критика «Кто убил классическую музыку». О коммерции в записях, концертах, трансляциях, о невозможности талантам пробиться сквозь «звезд» — началось все еще с Караяна. В фильме Монсенжона Рихтер тихо говорил о Ростроповиче — он всегда был другим, хотел «сыматъся в центре», рядом с Караяном.

В музыкальном мире люди хотят истребить друг друга. Такие, как Башмет, Ростропович, захватили все и не давали прохода настоящим гениям. Башмет набрал свой оркестр виртуозов, сделал себе на них имя, а потом бросил, и они все в Одессе остались. Он ведь настоящий бандюга. Собрал оркестр прекрасных музыкантов, возил везде, себя показывал, а потом дал им коленом под одно место — и пошел играть по всему миру. Говорят, что у подобных Башмету такие доходы, что уму непостижимо. В советское время в музыку пришло много людей из республик, кочевые народы с очень жестоким нравом, и начали крушить все вокруг. Вот сейчас умер Ростропович. Для тех, кто руководит Россией, — главный музыкант. Он выдающийся музыкант, но у него было много недостатков. Он ведь просто на коленях ползал перед сильными мира сего — когда играл на Берлинской стене, где-то еще. Такая политика недопустима для музыканта, как и для художника. Володина приятельница хотела ему после концерта подарить его диск, он отдал со словами: «Все равно слушать не буду». Композитор и пианист Коля Зурабишвили был на каком-то банкете, и его попросили быть переводчиком Ростроповича. Великий музыкант рассказывал только похабные анекдоты с матерщиной, которую он не знал, как переводить. Он пришел в ужас и попросил, чтобы его освободили от этого. Коля Зурабишвили играет Шумана, как никто не играет, это я абсолютно точно могу сказать. У него есть очень интересные вещи, «Плач о Телониусе Монке» — замечательная пьеса! Но ее исполнял не совсем сильный пианист, тут надо многое понимать. По отцу он грузин, у него есть «Мцхета», другие вещи, раньше мне нравилось, но сейчас я чувствую, что у меня что-то внутри сломалось.

Вы посвящали свои работы композиторам, тому же Монку — а он джазмен.

Очень просто, Монк — значит «монах» по-английски. Он в последние годы своей жизни оставил мир, нашлась женщина, которая дала ему жилище, поставила рояль, к которому он ни одного раза не прикоснулся и жил как монах. И Коля посвятил свою пьесу ему — к сожалению, я продала свой диптих, так ко мне пристали, что ничего не оставалось. У меня такой бзик, другие художники этого не понимают, но я действительно очень мало продавала свои работы. Редко, только чтобы прожить. Одна часть посвящена Зурабишвили, другая — Монку. И там крюками, как церковное песнопение, написано Ave Maria. Мне интересна тема аскезы, другим нет.

Лида, вам должен быть близок Скрябин! Мистерии, цвет, глубина, темперамент.

Я очень люблю Скрябина, очень. У меня было такое время, 68-й год, с ума сходила от Скрябина и от всей этой эпохи его жизни в этом во всем. Одно время я безумно увлекалась Скрябиным — накануне нашего с Володей развода. Надо мной все смеялись, и Лев, и Володя, так я была привержена Скрябину. Музыка выдающаяся, хотя на нем крест поставили! Это был, конечно, невероятный экземпляр человеческой жизни. Сонаты его были прекрасны, у меня есть очень хорошая их запись. Саше — не помню, может, что-то и посвящала, — но то, что с ним разговаривала, это точно. Он мне многое поведал, об этом не надо, наверное, рассказывать. «Меня не только не исполняли, но мою музыку просто закрыли» — это он мне сам говорил. Многое про дела семейные говорил, про все. Очень непростой человек, совсем не человек даже. Если он мог грозу вызывать, значит, он что-то знал.