Идеально другие. Художники о шестидесятых

Все в России делалось случайно — а с другой стороны, ничего случайного, я всех этих людей знал. Я ведь не свалился на парашюте, негром в Иркутск. Всех художников я знал, у меня жил Холин, а Холин с Рабиным лучшие друзья, и когда Оскар пришел ко мне в гости, то сказал: «Замечательные вещи, давай выставляйся с нами!» Это была типичная выставка художников дип-арта — все, кто там был выставлен, торговали с иностранцами. Там не было ни одного человека вне дип-арта. Мы загнали туда иностранцев. Вся группа плюс четыре человека, не имевшие никакого отношения к Лианозову, торговала с иностранцами. Три-четыре художника из Лианозова плюс любители-надомники Потапова и старичок Кропивницкий. Их можно было вообще исключить из этого дела, потому что они выглядели как черные цыплята среди баранов, никакого отношения к искусству не имели. Лианозовскому — наверное, но вообще в искусстве Потаповой не существует. Но это уже их политика — одна семья, одно родство, хотели выставиться кучкой и кучкой продаваться иностранцам.

К моменту выставки все ее участники уже были знаменитостями в подпольном мире.

Конечно! Свой клан, определенный круг покупателей — у меня уже лишние деньги лежали на сберкнижке в банке. Не знаю, каким образом они получались.

Все это было задумано молодыми, никому не известными художниками, Комаром и Меламидом. Плюс математик Виктор Тупицын, не имевший никакого отношения к искусству, но имевший друзей-художников и жену-критика. Они колдовали, и кто-то, чуть ли не сам Фельдман, их родственник, потребовал от них политического жеста, хотел, чтобы они проявились каким-то образом, чтобы услышали их имена, засветились в журналах. Но если выйдут Комар с Меламидом на Красную площадь, к ним никто не подойдет, кроме милиции. Запрут на пятнадцать суток, и никто не будет знать об их существовании. Значит, нужно знамя. А кто мог быть знаменосцем? Оскар Яковлевич Рабин. Других знаменосцев не было. Он и Ситников — два главных дипартиста, жившие уже 15 лет не работая, исключительно на иностранные деньги. По-моему, Оскар не хотел сначала — пожилой человек, зачем куда-то ходить? Вася Ситников вскочил и сказал: «А я пойду! Это моя старая идея, довоенная. Я предлагал это сделать на Красной площади, но меня чуть не посадили!» Согласился, а потом, конечно, смылся. Без меня летом шли какие-то переговоры, тут же явился Сашка Глезер, тут же Жарких приехал из Питера — питерцы вообще были большими заводилами, потому что хотели больше продавать иностранцам. И они закрутили все это дело вместе с Комаром и Меламидом.

Правда, что первоначальным местом была Красная площадь?

Не только — площадь перед Моссоветом, Пушкинская, обработанная с давних пор диссидентами. У памятника поставить картины!

Часто считают участниками Бульдозерной выставки всех, кто пришел на беляевский пустырь.

В политбюро, постоянно заседавшем на квартире Глезера и Рабина, было одиннадцать человек. В самом конце, после бульдозерного перформанса, ко мне ввалился совершенно незнакомый человек, художник Андрей Бондаренко. Он знал про подвал, но не имел понятия, кто я, что я, — просто позвонил и вошел. Я только что вернулся оттуда — мне там порвали одежду, поломали картины, и этот Бондаренко мне говорит: «Я был участником Бульдозерной выставки! Мои картины погибли под дождем. Сейчас я вам их покажу!» Я вижу, что бред начинается — люди, которые никогда не видели выставки, только слышали по иностранному радио, уже приспособились, приткнулись к такому известному факту, который можно обработать и деньги вытащить. Вот таких было очень много.

Многие на пустырь не пошли, как Штейнберг и Янкилевский, объясняя это политической направленностью акции; Вечтомов справедливо полагает, что картина должна висеть в музее, а не на улице.