Идеально другие. Художники о шестидесятых

Это скорее солженицынская позиция. По Шаламову, увидев на улице соседа по лагерю, надо перейти на другую сторону. Для него лагерь — ад.

Я не говорю, что ГУЛАГ — это рай, были страшные лагеря. Но почитайте Синявского, «Голос из хора». Похоже. Папа говорил, что лагерь — не только изобретение большевизма, это и расплата за какие-то ошибки истории. Я думаю, что несвобода тоталитарной системы, которую предложил XX век, продиктована идеологией прогресса. Весь большевизм — приспособление к машинам.

Но лагеря не были выгодны экономически, свободный человек работает лучше. Целью Сталина было превращение людей в послушную серую массу.

Не надо забывать, что человеку свойственна иррациональность, и истории она тоже свойственна. Это реальность. Человека еще надо заставить работать — он не хочет работать. Выдумали всяких Стахановых — а где ж остальные работники? Я пацаном работал на заводе, и нужно было прийти к семи часам — пробить номерок. А если не пробил, могли под суд отдать. Человек ведь рождается в несвободе — мы не спрашиваем наших родителей, зачем нас в этот мир выкинули. Но мы сталкиваемся с абсолютной несвободой и начинаем думать о свободе вообще. Не о правах человека — их нам Бог дал, а о внутренней свободе.

Помните, как отец оттуда вернулся?

Конечно, как не помню. Папа вернулся в 54-м году. Приехал в какой-то странной одежде лагерной, весь оборванный, в телогрейке. Потом поехали к родственникам, они его одели, обогрели, дали денег, и он уехал в Тарусу вместе со мной. Ему же нельзя было в Москве находиться. Работал под псевдовухами, у него приятели были, уже покойные, которые подкидывали ему работу под другой фамилией. Мамка работала, давала нам деньги. Тогда ведь все недорого было — на выпивон и шашлык мы по рублю с Воробьевым скидывались! Здесь мы снимали в разных домах жилье. Жили нормально, как все. Не он один возвратился, очень много заключенных было. Таруса ведь 101-й километр. Когда он вернулся, то покупал кусок жирной свинины, варил его, накладывал туда перец, и они с Борей Свешниковым все это месиво жуткое съедали, такие были голодные. Свешников вернулся через полгода, мы уже жили у Кучиных, и он для Бори снял комнату. Потом Боря поехал в Москву, где ему Паустовский помог пробиться в Гослит делать книжки. Потом его реабилитировали, а отца нет — было поражение в правах по уголовному делу. Ему пришили, что он в Бухаресте бесплатно пускал румын в кинотеатр. Когда началась либерализация, так называемая «оттепель», папа появился в Москве. После доклада Хрущева он смог открыто работать, но его не реабилитировали, ведь за ним еще уголовное дело тянулось.

Правда, что в 44-м году, офицером политотдела, Штейнберг разгуливал по Бухаресту в белом лайковом кителе — за что и был арестован?

Конечно! В нем немножко была смесь Дон Кихота с Остапом Бендером. Когда реабилитировали, его восстановили в писательской организации, из которой даже и не исключали. Абсурд, Салтыков-Щедрин! И он смог спокойно переводить, мама могла уйти с работы. Но потом, как обычно бывает в этом возрасте, они разошлись — он нашел молодую бабу. Там наши дороги разошлись, но перед смертью я восстановил с ним, у нас хорошие отношения были. Конечно, он на меня большое влияние оказал. Не он один, а вся их компания бывших лагерников и нелагерников, в жизни которых была очень интеллектуальная окраска, всплывали имена Мандельштама, Цветаевой, Клюева, трагедии Маяковского и Есенина. В общем, то, что мы называем историей культуры.

Тогда ведь все это сравнительно недавняя история была, 20–30 лет назад.