Идеально другие. Художники о шестидесятых

Но это были запретные имена. У папы была замечательная память поэтическая, он наизусть читал Мандельштама и Клюева. Потом, немецкий был его второй язык. Английский, французский — в меньшей степени, но тоже с гимназии. Прадед торговал зерном в Поволжье и был абсолютно безграмотный человек. У него было много детей, которым он всем дал разные фамилии, чтобы освободиться от армии, — с одним ребенком в армию не брали в еврейских семьях. И он дал образование деду. У нас был дед, прекрасный врач. Дед лечил еще Троцкого — у нас же еврейская семья! Папа ему, конечно, испортил карьеру, у него неприятности были. А бабка дружила с каким-то родственником Ворошилова, который нам помог освободить отца. Второй раз это было невозможно — отца забрали с фронта. Дед был связан с меньшевиками, и его вместо посадки отправили в университет в Германию. И он был очень образованным. Так и круг людей, сидевших у нас за столом, как мы сейчас сидим, был очень интересным. Я вообще считаю, что 50 % того, что во мне есть, — оттуда. Потом я уже занялся самообразованием — я ведь и десятилетку не окончил. Учился, работал, рыбу ловил, дрова пилил. Гаврош французский.

А в войну где вы были с мамой?

В войну я был в Москве, а потом нас, писательских детей, вывезли в Чистополь — где Марина Цветаева покончила с собой. А в 44-м году пошел в Москве в школу, в Гороховском переулке у Земляного Вала, где проучился до седьмого класса. Старая Москва, Разгуляй, Чаадаев там жил. Я еще помню немцев пленных, которые копали траншеи в саду Баумана, а мы им хлеб носили. В саду танцевали танго и фокстроты, пивные были, дешевые забегаловки с жутким пивом в разлив. Можно было и водки выпить. За хлебом очереди стояли жуткие. Церковь рядом была, а в ней склад какой-то. Мы все на крышу лазили — там икон было огромное количество, но нам они были ни к чему.

Отец как-то способствовал вашим занятиям рисованием?

Рисовать я рано начал, но в Тарусе особенно стал рисовать, это было для меня как наркотик. Когда я стал рисовать, то работал часов по пятнадцать, и с натурой, и так. Отец не участвовал, но очень меня поддерживал, давал классику, Рембрандта, копировать, чтобы понять композицию. Он не окончил институт, но сразу во мне что-то увидел, сказал, что сам так не умеет работать. Но и в нашей русской семье мамины дядьки были иконописцы. Я их никогда в жизни не видел, но мама с бабушкой рассказывали. И генетически это ремесло как-то пришло.

А остальные дети зернопромышленника по какой части пошли?

Есть еврейские семьи, которые общаются, а есть — разлетаются. Вот у нас — такая. У меня два брата — один умер, другой жив, с 32-го года. Живет в Москве, но мы не общаемся. Хотя у меня тяга есть и я всегда готов открыть двери.

Аркадий Штейнберг говорил: «Деревня — лучшая часть моей жизни».

Конечно. Так же, как я по полгода живу здесь. Он был почвенник по натуре, настоящий аристократ. Он не был интеллигентом, мог абсолютно спокойно общаться и с простыми людьми, и с большими, в этом плане ему все равно было. И в этом я у него многому научился. У нас за столом сидели и дворник, и Тарковский. Не каждый ведь так за стол посадит. В этом плане, конечно, лагерь ему много дал.

Кто еще у отца за столом собирался?

Многие! Марк Бернес приезжал. Тарковский, Гордон Сашка. Казаков. Кто в Тарусе жил, те и приходили. Паустовский ходил — они дружили. Мы же на одной улице жили. Паустовский ему деньгами помогал. Он тогда был очень известный и богатый писатель.

Правда, что он за свои деньги гостиницу здесь построил?

Чепуха какая-то! Гостиницу здесь космонавты построили. Рейна, Глезера, Плавинского надо надвое делить. Воробьева особенно. В десять раз!

К Паустовскому действительно как к Толстому ездили?

Я сам видел это. И звал их «ходоками». Говорил: «Великий писатель земли Русской, к вам ходоки приехали!» Действительно спрашивали совета, как жить — истинная правда. Девушки, мальчики. Создали культ. Но он честный писатель, его Бунин заметил, хотя это ничего не говорит. «Кара-Бугаз» 30-х годов у него хорошая вещь, хотя, конечно, он не Платонов и даже не Фадеев. Беседка его так и стоит. Галя поддерживает все, как было при жизни старика. К нему приезжала Дилекторская, американцы какие-то. Он очень милый человек был. Всем помогал, очень доброжелательный был. А с другой стороны, кота его шлепнули на крыше, когда животных отстреливали. Тут в Тарусе такие нравы! Конечно, мы все испорчены вонючим совдеповским языком отношений. До сих пор пытаюсь от этого освободиться, а нет. А когда его хоронили, все было оцеплено гэбэшниками — что-то невероятное было.

Таруса