Идеально другие. Художники о шестидесятых

Там и русские очень неплохо смотрелись, «Бубновый валет»! Я был даже удивлен, насколько хорошо. Очень хорошая выставка.

Амальрик писал, как Костаки пришел к Шварцману, тот заломил дикую цену. А когда Костаки сказал: «Голубчик, да где ж я вам такие деньги возьму», ответил: «Кандинского своего продайте! Это ж говно!»

Неправда! Хотя у Мишки Шварцмана была мания величия, он был очень скромный. Такого не было — это инсинуации. Он был очень скромен и очень ущемлен. Прослужил во флоте, трудяга большой, очень умный человек, он такого не мог сказать. Цену заломить мог. Филонов заломил миллион с американцев, но картину не продал. Это право художника.

Георгий Дионисыч был жадноват?

Как все настоящие коллекционеры, Костаки любил покупать дешево. И это нормально. Деньги у него были, он мог себе позволить валюту менять, водка бесплатная всегда была.

Довольно скоро Костаки охладел к современной живописи.

Он понял, что это бесперспективно без больших вложений. На это надо работать. А может, ему сказали: «Хватит, занимайся своим русским авангардом». Диму Краснопевцева он любил, он ведь крестный его дочерей. Нет, он художников любил, но интерес его все-таки был направлен на первый русский авангард.

Москва

В Москву из Тарусы ездили часто?

Часто, а потом и переехал совсем. И здесь началась жизнь богемы. Мы действительно были богемой — нищие, краски ничего не стоили, воровали во ВГИКе или в Суриковском, где я работал лаборантом. Бесплатно — за бутылку можно было мешок притащить. Подрамники воровали. Подвала своего у меня не было. Я всегда дома работал, а в 70-м году купил мастерскую на Щелковской.

Суриковцы ходили к Фаворскому в «Красный дом».

Это была целая школа — туда входили Голицын, Шаховской, Захаров, Красулин, Жилинский. Суриковские учились у Жилинского в классе — Назаренко, Нестерова. Модоров там такой был начальником, сокол сталинский. Это не такой открытый дом был, не просто так, закрытый клан Фаворского. Но с ними я не очень общался, больше с Колей Андроновым — он мне нравился и по-человечески очень хороший был. Жилинский художник неплохой, но такой догматик — строгий, нравственный, духовный. Для него это не только абстракция, разговоры, а он всегда такой.

Булатов пишет сейчас «Уроки Фаворского» и «Встречи с Фальком».

Булатов вообще ведь академист, пятерышник Суриковского института. Но, по-моему, он больше учился у американцев и советского искусства. Тогда все Фалька любили, но Булатов — не Фальк. И не Ева Розенгольц какая-нибудь. Фальк и Тышлер были как свет из подполья. Я был на выставке Пикассо в 1956 году. Но я человек с постепенным развитием и как-то его не очень воспринял. Мне нравился ортодоксальный Пикассо, голубой период — а там разные периоды представлены были. Я к Малевичу-то подошел довольно поздно, уже в середине 70-х годов, когда стал его разрабатывать. Это ведь целая дисциплина с серьезной проблематикой.

В 1958-м в Москве появилась английский искусствовед Камилла Грей, а через пять лет и ее книга «Великий эксперимент» — первая, посвященная русскому авангарду.

Камилла Грей приехала сюда специально ради этого, а стала женой Олега Прокофьева. А Олег, конечно, знал русский авангард через отца. Не только знал, но и великолепно говорил по-английски и по-испански, у них библиотека прекрасная была. Но Прокофьев так и не реализовался как художник, так же как и Слепян, который вообще бросил рисовать. Как и Злотников, который работал в Доме литераторов оформителем и ругал всех нонконформистов.

Доходное место!

Очень!

На весенней конференции по абстракции в Третьяковке он много говорил, вспомнив, в частности, как еще в 57-м году сказал, что Целков — плохой художник.

Он Целкову просто завидует. Я Юрке Злотникову в глаза сказал: «Старик, ты — говно». И он со мной больше не здоровается. А говорить он может что угодно — еще свидетели-то есть!

Как тогда воспринималось появление людей из-за границы?