Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Коллегия большинством голосов поддержала предложение председателя и постановила «ходатайство Ге отклонить ввиду явно уличающих данных против Горбова как корыстного участника в вывозе со спекулятивными целями опиума со склада «Кавказ и Меркурий». Для предупреждения попыток к освобождению перевести Горбова под стражу в Кремль. Материал по его делу передать в Информационный отдел для самого широкого опубликования».

А вскоре пришлось разбираться и с криминальными поступками самого Ге, предложить ВЦИК поставить вопрос об исключении фракции анархистов из своего состава, принять меры к аресту и преданию лиц, входящих в группу Ге, революционному суду.

Однако миролюбивому Московскому совету необходимость принимаемых мер Дзержинскому пришлось доказывать долго и упорно, с неопровержимыми и очевидными фактами на руках. А факты множились: откровенно распоясавшиеся анархисты почти каждый день продолжали захватывать особняки, устраивать облавы, грабить мирных жителей, угнали и не вернули автомобиль представителя американского Красного Креста Роббинса, прямо в гараже Совнаркома пытались захватить автомашину, закрепленную за Лениным.

В первый день апреля полсотни вооруженных анархистов вознамерились захапать ещё один особняк – на 1-й Мещанской улице. Уже начали расхищать имущество, но после кратковременной и беспорядочной ответной стрельбы были выкинуты ротой Финляндского полка и 16-го летучего отряда.

И вот в такое время Феликс получает собственноручную записку Ленина:

«Поручаю Вам арестовать немедленно (обыскать и отобрать все бумаги равным образом) Спиро, делегата от Черноморского Центрофлота и от Таврического ЦИК, по обвинению в преступлении по должности. Предс. СНК В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)».

Владимира Бернгардовича Спиро Дзержинский, конечно, знал. Сам Ленин ещё недавно называл его в тройке наиболее ярких членов партии левых эсеров. В ноябре прошлого года он стал заведующим Финансовым отделом ВЦИК, но, видимо, как-то не сработался со Свердловым, уехал на юг и стал там главным комиссаром Черноморского флота, а сейчас делегатом съезда.

Когда его доставили в кабинет на Поварской, он, прямо глядя в глаза Феликса, сказал:

– Ну вы же сами понимаете, что, кроме выступлений против подписания этого поганого мира, мне инкриминировать нечего. Вы ведь, Феликс Эдмундович, тоже, кажется, не были в числе его сторонников. Ни Черноморский флот, ни Крым сдаваться германцам не хотят. А я Ульянову нужен здесь под арестом, пока идет съезд.

Ответить Дзержинскому было нечего. Он сам понимал, что, как широко её ни трактуй, формулировка «преступление по должности» все равно требует конкретных доказательств. Ему уже доложили, что Спиро серьёзно болен туберкулезом. Кто-кто, а Феликс знал, что это такое, попытался было ходатайствовать, но безрезультатно. Все, что мог, – это приказать позаботиться об условиях содержания и заняться другими срочными делами.

Из Сокольнического района поступила жалоба о якобы производимых некоторыми членами ВЧК спекулятивных операциях с сахаром. Кому тут поручишь? Пришлось лично, даже без уведомления комиссии, принять меры к срочному и секретному расследованию. В результате были выяснены действительные виновники, ничего общего с чекистами не имеющие.

Тем не менее Дзержинский понимал, что в повседневной деятельности Чрезвычайной комиссии не хватает четких, выверенных нормативных документов и вновь вернулся к давно задуманным и даже набросанным вчерне проектам инструкций. Они лежали на столе, затем из-за нехватки времени перекочевали в ящик. Он снова достал их и начал перечитывать:

«Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача, пользуясь этим злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложится на эту власть…»

Хотелось добиться не просто жесткой командности, хотелось, чтобы люди не просто по-солдафонски, ничуть не задумываясь, ответили «так точно!», а восприняли его слова со всей революционной сознательностью и ответственностью, что называется, и умом, и сердцем. Конечно, проще написать по пунктам:

1. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.

2. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

3. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.

4. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы.