Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Дзержинский даже арестовывал его три месяца назад в Москве и письменно пояснял причины: «Худший враг не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас все население. Грабеж и насилие – это была сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражение и позор».

Но пока этот отчаянный вожак приносил пользу, на это смотрели сквозь пальцы, ведь и противник прибегал к тем же методам, безжалостно расстреливая пленных, целыми деревнями вырезая отказывавшихся идти под их знамена крестьян. Террор против террора. И вот дождались. Красноармейские отряды были направлены в Симбирск. В ходе штурма города Муравьев убит, но при этом погибло и немало верных сынов революции. Ленин и Троцкий в совместном правительственном обращении заявили, что «бывший главнокомандующий на чехословацком фронте, левый эсер Муравьев, объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте».

Всё правильно, если не считать, что это обращение было опубликовано только 12 июля, когда Муравьёв уже был мёртв.

Вместо него командующим фронтом был назначен начальник Латышской стрелковой дивизии, бывший полковник Иоаким Вацетис, только что успешно подавивший левых эсеров.

Чтобы не получать ударов в спину, надо действовать на опережение, говорил сотрудникам Яков Петерс и своими быстрыми, откровенно жестокими мерами подтверждал сию незамысловатую теорию. Эсеры уже давно величали его «Охранником». Но он, ничуть не стесняясь, принимал это звание: «Я горжусь быть охранником трудящихся. Каждому революционеру ясно, что революция в шелковых перчатках не делается. Всякая попытка контрреволюции поднять голову встретит такую расправу, перед которой побледнеет все, что понимается под красным террором».

Один из журналистов не очень тактично, что в принципе вполне предполагает это ремесло, спросил временно отстраненного Дзержинского:

– Не допускаете ли вы, что ЧК может ошибаться и совершать акты несправедливости по отношению к отдельным лицам?

Уж кто, как не Феликс, мог привести немало таких случаев, а документы и освобожденные лично им люди могли бы это подтвердить. Он только что был с регулярной ревизией в Бутырке, где распорядился освободить двух молодых людей, бывшего гардемарина и гимназиста, под обещание не выступать впредь против советской власти. Но говорить о своих заслугах, о предотвращенной несправедливости совершенно не в его характере, а о непредотвращенной – значило дискредитировать такими трудами созданную и подтвердившую свою эффективность организацию. И потому ответил так:

– ЧК – не суд. ЧК – защита революции, как Красная армия, и как Красная армия в гражданской войне не может считаться с тем, принесет ли она ущерб частным лицам, а должна заботиться только об одном – о победе революции над буржуазией, так и ЧК должна защищать революцию и побеждать врага, даже если меч ее при этом попадает случайно на головы невинных.

Ответил честно, убежденно, никак не отрицая возможных трагических ошибок. Далеко не каждый руководитель аналогичной структуры при любом государственном строе способен на такое признание. Спасение революции в условиях жестокого внешнего и внутреннего противостояния действительно было для Дзержинского высшим и непреложным законом.

Всего десять дней прошло после пережитого им ареста. В среду 17 июля, когда он вместе с одним из членов комиссии опрашивал агентов в здании ВЧК, посыльный принес ему секретную телеграмму. Реакция Дзержинского была столь неожиданной и резкой, что запомнилась сотруднику на долгие годы. Прочитав текст, Феликс побледнел, сжал зубы, вскочил, в сердцах воскликнул: «Опять они действуют, не посоветовавшись со мной!» и выбежал из комнаты.

Это было пересланное ему, как члену ЦК, сообщение президиума областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала о расстреле Николая II.

Дзержинский поехал в Кремль. В голове роились вопросы: «Зачем? Почему в такой спешке? Без решений Совнаркома, ЦК? Ведь в конце февраля на заседании Комиссии при Совете народных комиссаров подробно рассматривался вопрос о подготовке следственного материала по Николаю Романову. За суд над бывшим царем высказывался Ленин, главным обвинителем предполагался Троцкий. Месяц назад по поручению Совнаркома Наркомюст выделил специального следователя.