Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Все это время Дзержинский внимательно рассматривал мятежников. Судя по одежде и надписям на бескозырках, это были черноморские матросы и примкнувшие к ним недобитые анархисты. Видимо, ими Попов с Александровичем втайне от комиссии заменил часть ушедших на чехословацкий фронт красноармейцев-финнов. И, пожалуй, прав был Ленин, предусмотрительно приказав Дзержинскому временно арестовать вожака черноморцев Спиро. Он наверняка сейчас тоже был бы здесь, а его авторитет у матросов велик.

Эсеры решили дальше не рисковать, настроение матросов от речей Дзержинского могло и пошатнуться. Им объявили, что в вестибюле сейчас будут раздавать новые сапоги, консервы, сахар и баранки, а сами отвели арестованных в отдельную полуподвальную комнату с маленькими решетчатыми окошками.

Там уже находились нарком почт и телеграфа Подбельский, чекисты Лацис и Соколов. Они пояснили, что эсеры захватили телеграф и здание ВЧК. Подбельский на польском языке шепнул Феликсу, что успел позвонить Троцкому. При этом он надеялся, что хотя бы его брат-эсер не замешан в этом бунте.

Спустя час ввели и ещё одного захваченного польского дворянина, председателя Моссовета Смидовича, который сообщил, что в Большом театре задержали всех делегатов-эсеров. Вскоре дверь снова открылась, и два матроса втолкнули в комнату шофера Тихомолова. Оказалось, Александрович его спросил: «Ты за кого?» – и, услышав, что за Дзержинского, тоже приказал арестовать.

– Я выдернул из мотора провод зажигания, чтобы машину не угнали, – сообщил водитель. – Они там уже почти все пьяные. Попов прямо при мне стакан спирта хватанул.

Феликс Эдмундович был весь в тяжелых думах, но держал себя бодро, стараясь поддерживать дух товарищей, даже шутил, что эта камера едва ли не самая лучшая из тех, где ему доводилось сидеть, в тесноте, да не в обиде. «Интересно, какая у них тут кухня?»

Через некоторое время вновь вошел матрос и спросил:

– Где здесь шофер с машины Дзержинского? Надо ехать в ВЧК.

Тихомолов вопросительно взглянул на своего начальника, а тот успел шепнуть:

– Поезжайте и обо всем сообщите Петерсу.

Так завершился день. Ночью была сильная гроза с громом и ливнем, и потому пленники не могли понять, идут ли какие-то вооруженные столкновения на ближних улицах. А утром сквозь туман в окна было мало что видно.

Но к узникам прибавился тот самый Венглинский, на которого рассчитывали восставшие. Он рассказал, что пару десятков человек из его отряда мятежники действительно сманили обещанием консервов и направили взять телеграф на Мясницкой, а затем задержали под страхом расстрела. Привели и командира из Покровских казарм, который показал, что его бойцы остались верны советской власти. А недавний взрыв на улице – так это два пьяных матроса-эсера подорвались на собственной бомбе. У восставших всего три броневика и три пушки мортирные. Долго им не продержаться.

Днем неподалеку слышались редкие выстрелы. Вечером прибежали крайне возбужденный Саблин и растерянный Попов. Они подтвердили, что фракция левых эсеров, а с ней и Спиридонова, Прошьян и Черепанов арестованы.

– А на что же вы рассчитывали? – с холодной улыбкой отреагировал Дзержинский.

– Да мы вот сейчас снесем пол-Кремля, полтеатра и пол-Лубянки! – взъярился Саблин.

– Вот вас всегда только на полдела и хватает, – язвительно заключил Феликс, окончательно убедившись, что ни плана, ни решительности, ни единства в рядах восставших нет. Вместо того чтобы действовать, находясь всего в километре и от Кремля, и от Большого театра, они выжидают и дергаются от каждого нового известия.

Настроение в эсеровском отряде с каждым часом становилось все более подавленным. Когда же загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, узники с усмешкой наблюдали, как весь Центральный комитет поспешно просеменил перед их окошками. Причем уже переодевшись в штатское. Это не могли не заметить и морячки Попова. С каждым новым выстрелом их во дворе оставалось все меньше. В результате чекисты усовестили солдат-финнов, которые перешли вместе с ними в соседнее здание, поделились оружием и бомбами. А выскочившего с руганью и угрозами Саблина просто послали туда, где он по молодости, видимо, ещё не бывал.

Эсеры забрали лошадей и пушки без замков, вынутых перешедшими к Дзержинскому солдатами, и заявили, что идут на соединение со своими к Курскому вокзалу, куда по железной дороге прибыло подкрепление из Петрограда. Но и там они просчитались. Приехавших уже разоружили. Не дождавшись подхода армейских частей, возглавляемых Троцким, Бонч-Бруевич отправил на подавление мятежа два полка Латышской дивизии. Этого вполне хватило.

Когда Феликс появился в ВЧК, его встретили как героя, с бурной радостью схватили на руки и стали качать. Он был смущён такой восторженной оценкой, поскольку сам переживал за то, что не разобрался вовремя, не распознал планы мятежников, их вероломство и доверял тому же Александровичу, которого, уже сбрившего усы и переодевшегося, вскоре задержали на вокзале. Да и отряд Попова прикрепили к ВЧК по письменной просьбе Дзержинского.