Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Все касающееся расположения умов в Царстве меня удивляет. Я это всегда предвидел и объявил вперед депутации, ежели припомнишь; не верив им никогда, не могу признавать себя обманутым. Но взираю на сие как новое не только право, но необходимость усугубить осторожности, строгой справедливости и приискания всех возможных мер, чтобы отнять все способы нам вредить. Весьма важно то, что более и более революционный дух фанатизма мнимо-католического ослепляет этих дураков до того, что они мне помогают наложить на них намордник. Этот намордник, который непременно на них наложу, есть присоединение духовной дирекции к Римско-католической коллегии здесь; я на это имею и власть, и силою заставлю себя слушать. В другой раз тебе это объясню подробно, покуда о сем никому ни слова. Что же касается до теперешних открытий, желательно скорее кончить и сделать пример строгости.

Один против Европы

Сам Николай в последние годы жизни любил повторять, что «Европа никогда не простит нам нашего спокойствия и наших заслуг». В начале 1850-х годов из-за «железного занавеса» Старого Света на Россию уже несло не революционными ветрами, а холодом отчуждения.

Великобритания с замиранием сердца следила за Хивинскими походами 1830—1840-х годов генерал-адъютанта графа Василия Перовского с взятием Ак-Мечети и последующим присоединением всего Заилийского края к империи. Трепеща при мысли, что «северный медведь» тянет свою когтистую лапу к ее южной жемчужине – Индии.

Для русского же императора далекая страна раджей и факиров никогда не была «святым Граалем», зато округление территории за счет вечно враждовавших между собой и прямо просившихся в руки ханств Средней Азии и Закавказья было вполне по душе. Хотя Николая и предупреждал герцог Веллингтон: «В подобных предприятиях помните всегда, что легко идти вперед, но трудно остановиться». Император это игнорировал, он рассчитывал договориться с англичанами. В беседе с английским послом Гамильтоном Сеймуром в 1853 году Николай намекал на близкий распад Османской империи, что неплохо бы ее, по образу и подобию польскому, просто взять и разделить между европейскими гигантами. При этом император подчеркнул, дабы не быть неправильно понятым: «Для меня было бы неразумно желать больше территории или власти, чем я обладаю». Более того, предложил большую часть именно туманному Альбиону, столь упрямо откусывающему себе Египет со Средним Востоком, да и Кипр в придачу. Но в Лондоне уяснили, что Россия как раз и опасна мизерностью своих потребностей.

Франция, сначала не на шутку струхнувшая в 1848 году, когда Николай предупредил о намерении двинуть 300 тысяч штыков на Рейн, чтобы не допустить появления нового Бонапарта, уже в пику России возвела на трон племянника незабвенного корсиканца президента Шарля-Луи Бонапарта, ставшего Наполеоном III. С ним связывали усмирение зарвавшегося «медведя», да и реваншистские надежды отмщения «за дядю» вообще.

Апологет монархизма и монархических традиций, Николай не понимал, как это можно быть «президентом», а потом стать «помазанником Божьим». Есть ведь какой-то мистический флер вокруг первых лиц государства. Недаром ведь существовало поверие, что французские короли могли исцелять убогих наложением августейших рук. Кого исцелит «всенародно избранный» император? Николай подчеркнуто не называл Наполеона «братом», осторожно величая лишь «другом» или «кузеном». В дипломатии это сродни оскорблению.

Недавние союзники Пруссия и Австро-Венгрия уже открыто тяготились попечительством «старшего брата» по коалиции, ища возможности улизнуть от жесткой руки жандарма-рыцаря.

Да и сам Николай не понимал, что, даже прикрыв в свое время грудью 19-летнего австрийского «брата» императора Франца-Иосифа, он отнюдь не получил карт-бланш на отеческие поучения, которые только злили венский Шёнбрунн. Берлин же был вне себя, когда Николай лишь своим словом остановил намечавшуюся войну по «проглатыванию» Гессена.