Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Куда хуже пришлось петрашевцам, чья деятельность пришлась на пик революционных событий в Европе. Титулярный советник Петрашевский, работавший переводчиком в МИДе у Нессельроде, собирал у себя на квартире военных, чиновников, музыкантов, учителей, разночинцев и пр. Сам хозяин, по убеждениям социалист, сторонник французского утописта Шарля Фурье, предлагал для обсуждения животрепещущие и волновавшие общество темы – крестьянский вопрос, коррупция чиновников, суд присяжных, гласность и независимость судей, цензура, литература и пр. Читались запрещенные книги и газеты. Произведения Фурье, Адама Смита, Людвига Фейербаха, Жана Сисмонди, Луи Блана, Пьера-Жозефа Прудона, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. На «пятницах» у Петрашевского «засветились» самые известные столичные общественные деятели: писатели и поэты Аполлон Майков, братья Федор и Михаил Достоевские (первый был уже популярен своим романом «Бедные люди»), Николай Чернышевский, Алексей Плещеев, Сергей Дуров, Николай Данилевский, Михаил Салтыков-Щедрин, Александр Пальм, Александр Баласогло, музыкант Антон Рубинштейн.

Общее количество участников следствие так и не установило. Кроме того, деликатности этому делу добавляло то, что в его расследовании ярко проявилась острейшая борьба двух конкурирующих структур – полиции и Третьего отделения. Так называемый «заговор Петрашевского» в 1848 году был открыт не жандармом Дубельтом, а начальником петербургской сыскной полиции Синицыным, внедрившим своего агента в «пятничные застолья», и доложен императору Николаю не шефом отделения графом Орловым, а министром внутренних дел графом Львом Перовским.

В свою очередь Орлов, дабы унизить конкурента, доложил царю, что Перовский, дабы себя возвысить и сделать «спасителем отечества», наговорил всякого вздора, что дело это совсем не так значительно, как его описывают, что не надо разукрашивать его особенно в глазах иностранцев, и, приняв некоторые патриархальные меры против главных вождей, можно прекратить дело без шума и скандала. Перовский же уперся и упросил Николая дать ему возможность выявить всех злоумышленников, не арестовывая их сразу. Император разрешил подождать до апреля 1849 года, пока чиновник по особым поручениям МВД Иван Липранди не представил отчет по деятельности «заговорщиков».

«Члены общества, – говорил в своем докладе Липранди, – предполагали идти путем пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Шевченки (!). Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

А это уже были не шутки, это подрыв государевых устоев. Был отдан приказ хватать всех без разбора. Нагребли столько, что потом пришлось долго разбираться и большую часть освобождать за непричастностью. По делу петрашевцев было арестовано около сорока человек, из них 21 приговорен к расстрелу, поручику Николаю Григорьеву, как сошедшему с ума в процессе следствия, приговор был отсрочен. Понятно, что никаких массовых гекатомб после декабристов Николай не желал, но преподать доморощенным карбонариям наглядный урок было необходимо.

22 декабря 1849 года приговоренных привезли на окруженную войсками Семеновскую площадь, в центре которой находился затянутый черной тканью эшафот квадратной формы с лестницей. Осужденных построили, зачитали приговор («За участие в преступных замыслах к произведению переворота в общественном быте России, с применением к оному безначалия, за учреждение у себя на квартире для этой цели собраний и произнесение преступных речей против религии и общественного устройства подвергнуть смертной казни…»), священник помахал кадилом, дал облобызать напоследок распятие. Надели белые балахоны и колпаки, начали по очереди привязывать к столбам. Построили 16 солдат якобы для расстрела.

Вряд ли кто-нибудь предполагал, что это показательная комедия. Только Николаю Кашкину сердобольный обер-полицеймейстер Галахов шепнул, что все будут помилованы, но тот то ли не расслышал, то ли вообще слуха лишился от страха. У Кашкина была дурная наследственность – его отец уже получил «свою» Сибирь за участие в деле декабристов. Осужденные явно пережили массу «приятных» минут.