Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Отнюдь, Николай не был лишен доброй дипломатической подковерной борьбы. К примеру, отправляя инструкции 3 марта 1848 года графу Киселеву относительно позиции России после переворота во Франции, он наставлял: «Дорогой Киселев, после парижских событий вас все будут спрашивать, включая сюда, может быть, и господина Ламартина, что хочет и что будет делать Россия? Вы должны отвечать: она хочет мира и поддержания в Европе территориального распределения, намеченного Венским и Парижским трактатами. Она не хочет вмешиваться во внутренние дела Франции и не примет никакого участия во внутренних распрях, которые могут ее поколебать; она никаким образом не будет влиять на выбор нацией себе правительства. В этом отношении Россия будет придерживаться самого строгого нейтралитета. Но как только Франция выйдет из своих пределов или атакует одного из союзников императора, или если она будет поддерживать вне своих границ революционное движение народов против их законных государей, то император придет на помощь атакованной державе и в особенности своим более близким союзникам, Австрии и Пруссии, всеми своими силами. Такого языка вы должны держаться, и в таком духе я отвечаю представителям дипломатического корпуса, ожидая времени, когда нам можно будет публично объявить виды и намерения императора».

То есть то самое «noli me tangere» – «не тронь меня» в действии. Другое дело, что Николай, как в свое время карфагенянин Ганнибал, умел выигрывать сражения, но не умел пользоваться плодами этих побед.

Именно дипломатический расчет стал причиной интервенции в Венгрию на помощь трещавшей по чешским-хорватским-трансильванским-польским швам двуединой монархии. В 1849 году по слезной просьбе князя Феликса Шварценберга, уверявшего, что спасение Вены от гибели заключается единственно в немедленном появлении русских войск в Венгрии (венгерский генерал Артур Гергей уже подходил к столице империи). Рассудив, что лучше удавить революционную гидру за границей (пусть соседи кормят нашу оккупационную армию), чем разорять в подавлении бунтов собственную территорию, Николай отозвался братским манифестом 26 апреля 1849 года: «Мы в нем не откажем. Призвав в помощь правому делу Всевышнего вождя браней и Господа побед, Мы повелели разным армиям Нашим двинуться на потушение мятежа и уничтожение дерзких злоумышленников, покушающихся потрясти спокойствие и Наших областей. Да будет с Нами Бог!»

Как обычно, на острие был брошен вездесущий старый вояка Паскевич, двинувший ПО ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ варшавский отряд (4 пехотных и 2 кавалерийских полка) генерал-лейтенанта Федора Панютина к Вене на укрепление союзников, а сам двинулся через Карпаты. При этом фельдмаршал Эриванский на старости лет предпочел зазря не класть жизни православных за сомнительные интересы австрийцев, больше полагаясь на маневренную войну. В итоге Гергей был разбит по частям, приперт к границе и капитулировал 1 августа 1849 года перед генералом Федором Ридигером, сдав 34 знамени, 31 штандарт, все ее обозы и парки, казну в 24 тысячи рублей, армию в 30 тысяч человек.

Очень мудро: капитулируй перед австрийцами, Гергея ждала бы плаха, венгров – лес виселиц. Русские же обошлись достаточно милостиво, позволив Гергею даже не лишаться свободы. Вена, а с ней и династия Габсбургов были спасены.

«Не давайте только воли чувству великодушия относительно ваших союзников», – предостерегал государя граф Павел Киселев. Какой там, «жандарм-рыцарь» был более чем снисходителем, выведя войска обратно, не получив взамен НИЧЕГО. Кроме ехидного намека из Вены: «Мир еще содрогнется от нашей черной неблагодарности». Уже скоро.

Впрочем, было от чего выводить войска. В самой России европейские заварухи не прошли без следа. Цепной пес Бенкендорф уже мирно опочил к этому времени.

Сначала жандармами было выявлено сомнительное «Кирило-Мефодиевское братство», а затем зловредный кружок Михаила Буташевича-Петрашевского, кстати крестника Александра I. «Братство» проповедовало вроде как невинные панславянские ценности в духе русских славянофилов. Однако события в Австро-Венгрии, где подобные организации возглавили восстание в Праге (одним из активных участников которого стал русский анархист Михаил Бакунин), поставили под серьезное сомнение его благонадежность.

В результате «братьев» разогнали. «Умеренных» – историка Николая Костомарова, писателя Пантелеймона Кулиша, юриста Николая Гулака и др. – сослали в различные губернии под надзор. «Буйных братьев» вроде поэта и художника Тараса Шевченко отдали в солдаты.