Император Святой Руси

У государей были возможности объясниться перед иностранными представителями. Но на все подозрения, высказанные со стороны полномочных представителей, не заметно никаких усилий по восполнению деталей, разработке мотивов и усовершенствованию логик первоначального сказания. Единственное, что произнес Иван Грозный в ответ на критику польско-литовских властей и интеллектуалов в адрес Прусской легенды: если Пруса не было, то откуда же взялась Пруссия? Если бы, с другой стороны, имперская легенда была нацелена на захват и освоение новых земель, то мы бы не услышали со стороны российских властей прямого опровержения этих опасений. Иван Грозный неоднократно отказывался от своих прав на Пруссию и даже от продвижения в ее направлении через владения польского короля, и, насколько можно понять мотивацию составителей «Сказания о князьях владимирских», в Пруссии при Василии III готовы были видеть независимое государство с имперскими амбициями. Скрытые в Прусской легенде права российских Рюриковичей на Пруссию никто ни в Европе, ни в самой России не принимал всерьез. Однако именно эти латентные смыслы могли превратить легенду в опасный инструмент, который не возвышал Россию в глазах европейских партнеров до империи, а делал ее скрытой угрозой, против которой в числе прочего включался механизм дипломатического понижения суверенитета.

Ни дипломатия, ни околовластное бытописание в России не продвинулись к выкладкам, которые возникали в различных закоулках интеллектуальной жизни. Попытки Бориса Годунова и его окружения внести ясность в Прусскую легенду, заменив Пруса Тиберием, усилия ученого летописца Пахомия по наложению вех Степенной книги на русскую историю и переносу момента венчания на царство в России, а также решительные шаги Т. Каменевич-Рвовского по созданию полной картины призвания потомка Октавиана Августа, варяжского курфюрста Рюрика из Прусской земли не вызвали поддержки и были проигнорированы уже следующими поколениями писателей, историков и политиков. Имперские идеи возникали тут и там, но не приводили к желанию строить на их основе общую легенду царства.

Возвращаясь к имперскому титулу, в его отличии от царского, следует вспомнить, что в истории России имперский титул принимался дважды, а до этого неоднократно вызывал скепсис и критическое отношение. К имперскому наследию Габсбургов негативно относился Иван III, считая для себя равенство с ними в титулах необязательным и обременительным. Василий III добился титула «кайзера», однако отказ Священной Римской империи от своего решения и дальнейшее непризнание данного титула за московскими монархами вызвало в Москве ответные демарши – «цесарский» титул императоров преуменьшался по сравнению с «царским», избираемость императоров превращала их в нелегитимных монархов (не от Бога, а по многомятежному людскому хотению, даже если и высших монархов), и в 1560 г. Иван Грозный отказал Фердинанду I даже в его законном титуле императора, возможно подразумевая королевский статус высшего суверена Империи и уже наметив расширение имперских атрибутов собственного царского титула, которое и нарастало в 1560‑е и 1570‑е гг. в дипломатической практике, репрезентациях власти в Москве и в опричных аллюзиях на построение в России благочестивого ветхозаветного царства. Позднее неудачи в войне и другие обстоятельства вернули царя к его исконной политике, направленной на взаимное согласие двух христианских империй и взаимное признание царских титулов, однако эта политика не привела к искомой цели ни при Иване Грозном, ни позднее вплоть до Смутного времени.