Император Святой Руси

Заложенный в рецензии М. В. Ломоносова на диссертацию Г.‑Ф. Миллера патологический ход мысли состоит из нескольких взаимосвязанных домыслов. Одно из начальных звеньев в этой цепочке заключается в том, что будто бы до прихода варяжских князей славяне тяготели к единству, формировали раннегосударственные объединения, которые прямо предшествовали Русскому государству, и совместными силами теснили своих врагов. Этот вывод был необходим, чтобы настаивать на славянской природе Русского государства. Он не следует ни из летописной заметки о призвании варяжских князей, ни из множества разрозненных сообщений о предполагаемых и действительных славянских племенах и их соседях. В наши дни в науке принято говорить об объединении (а также о федерации или конфедерации) северных племен, которое и пригласило князя Рюрика и его спутников к себе на правление (дискуссии вызывает то, как именно понималось это «правление» и насколько само по себе оно является государственной формой), при этом летописный рассказ о «призвании» содержит все элементы позднего устного предания о призвании «трех первых князей» из другого мира (потустороннего, с чужбины), которое в аналогичных формах известно в ряде регионов Евразии[777].

Охарактеризовав этнический симбиоз варягов и славян, М. В. Ломоносов переключился на византийских авторов, согласно которым славяне жили независимо от европейских народов и за столетия до прихода Рюрика, Синеуса и Трувора в Новгород упоминались как особые племена, а значит, полагал ученый XVIII в., имели свою особую государственность. Иначе как бы они просуществовали так долго до призвания к ним варяжских князей? В римских и византийских источниках упоминаются какие-то роксоланы и русы:

А после осьмого веку в девятом, на том же месте, где прежде полагали роксолан, учинился весьма славен народ русский, который и росс назывался… Следовательно, российский народ был за многое время до Рурика[778].

Следуя за логикой Ломоносова, читатели уже в XVIII – начале XIX в. задавались вопросами: какой именно народ был российским до Рюрика? был ли он славянским? осознавал ли он себя в качестве российского народа? Соображение о роксоланах как предшественниках Руси также звучало уже в польской науке XVI в. и не вызывало доверия уже тогда. М. В. Ломоносову оно понадобилось, потому что преемственность позволяла углубить древность «народа российского». Созвучие между этнонимами росс и роксолан ничем не отличалось от смехотворного – и им самим высмеянного – совпадения имени одного из его оппонентов Байер и русского слова бурлак.

Российский народ Ломоносов выводит прямо из тех славянских и балтских племен, которые так еще не назывались и в одно племя, согласно всем известным и Ломоносову, и ныне данным, не объединялись. К славянам Ломоносов присоединял и балтийские племена (жмудь, литву, пруссов и др.), и пафлагонцев, мидян и амазонок, искал славян и в армиях готов, вандалов, лангобардов или ругов. И следовало ли из критической эскапады в адрес Миллера, что государственность славян и их князей идентична той, которую принесли с собой варяги, было неясно. Но тут вступал в силу аргумент, обнаруженный М. В. Ломоносовым в «Синопсисе» и заимствованный его составителем Иннокентием Гизелем еще в 1670‑е гг. у М. Стрыйковского[779]: варяги делились на скандинавов и славян-русь, и вся схема Ломоносова получала завершение благодаря еще одному домыслу:

Полагает господин Миллер, что варяги, из которых был Рурик с братьями, не были колена и языка славенского, как о том автор Синопсиса Киевского объявляет, но хочет доказать, что они были скандинавы, то есть шведы… Я не спорю, что некоторые имена первых владетелей российских и их знатных людей были скандинавские; однако из того отнюд не следует, чтобы они были скандинавцы. Почти все россияне имеют ныне имена греческие и еврейские, однако следует ли из того, чтобы они были греки или евреи и говорили бы по-гречески или по-еврейски?[780]

Чтобы доказать беспочвенность скандинавских этимологий, М. В. Ломоносов язвительно выводит имя своего оппонента Байера «от российского бурлак». На подобной манере спора невозможно было удержать тезис уже в XVIII в.[781]